В его груди поднималось тепло от этого зрелища. От контраста ее привычной ярости и этой... нежной неуклюжести. Он ловил каждое движение, каждую смену выражения на ее усталом лице. И тогда легкая рябь чего-то иного, теплого и щемящего, побежала по венам. Он не думал о ней как о враге. В этот миг он видел человека. Сильного. Красивого в своей дикой, неприрученной сути. И симпатия, чистая и неожиданная, как весенний ручей, пробила толщу усталости и стыда.
Лукас не шелохнулся. Но Айрин вздрогнула, как от прикосновения раскаленного железа. Она резко выпрямилась, отбросив рыбу. Ее глаза, широко распахнутые, впились в него с чистым, животным ужасом.
- Как же ты меня бесишь! - ее голос сорвался на крик, полный такой ненависти к себе и к нему, что Лукас отпрянул.
Обида кольнула, но он сглотнул ее. Она стояла, тяжело дыша, словно после бега. В ней бушевала война - одна часть рвалась в бой, другая - таяла под этим чужим, непрошеным теплом.
- Спрашивай! - выдохнула она, - ты же не оставишь меня в покое!
Лукас поднял на нее глаза, полные не просто удивления, а глубокой растерянности и чего-то очень близкого к боли. Он видел ее агонию. Броня ослабла, связь на миг стала прозрачной и он ощутил не мысли, а вихрь: стыд, ярость, невыносимую усталость и… одиночество, такое знакомое, такое его собственное. Это было страшнее любой атаки.
- Почему?.. - его голос звучал чужим, сдавленным, - почему люди… мы про вас такое лжем? Пишем, что вы звери? Почему вы… вы даже не пытались открыться? Донести правду?
Молчание. Только журчание воды и бульканье Чуми. Потом Айрин вдруг заговорила. Голос ее был низким, срывающимся, словно слова выдирали клещами из самого нутра, полным невыплаканных слез и пепла сожженных надежд:
- Потому что нас никто не слышит! Раньше... - она начала, и это слово повисло в воздухе, тяжелое, как надгробный камень, - раньше не было "мы" и "вы"... - она сделал шаг к воде, глядя в ее темные воды, будто видя там призраки прошлого, - земля... была общей. Люди и найды... делили хлеб. Строили общие города... - она резко сглотнула ком в горле, - вы знали наши песни! Говорили на нашем языке! А потом... - ее плечи содрогнулись, - ...вы развязали войну. Пока мы верили в братство.
- Войну? - Лукас прошептал, и это был не вопрос, а стон.
Доверие к старой правде разбилось вдребезги.
Она наклонилась, чтобы подхватить Чуми, отчаянно цеплявшегося за скользкий камень. Движение было резким, спасительным, чтобы не смотреть ему в глаза.
- Ваша алчность и страх... перед тем, чего не понимали, перевесили разум. Вы увидели в нас не соседа, а угрозу. Что-то... чуждое. И решили не учиться, а стереть. И тогда... родились сказки. Удобные сказки про вечных зверей... и вечных героев, что их убивают. Страхом легче управлять, чем уважением. И легче врать... когда враг не похож на тебя.
Она бросила это как последнее слово, не глядя на него. В ее сгорбленной спине, в этом жесте отчаяния читалось не ликование, а горькое, беспомощное торжество над его невежеством и своей обреченностью его исправлять.
Он осознал, что мост сожжен. Разговор окончен. Айрин отвернулась, ее плечи снова напряглись до каменной твердости. Она схватила связку рыбы и пошла вверх по тропинке к лагерю, прямая, но шаги чуть шире обычного, выдавая желание быстрее уйти от этого разговора, от его взгляда, от собственного неловкого откровения.
В лагере Мидас, увидев Чуми, ахнул и бросился к нему, чуть не сбив с ног. Он обнял малыша, бормоча что-то бессвязное, смесь упреков и облегчения, граничащего с истерикой. Его глаза блестели. Он не отпускал ребенка, прижимая к груди, как последнее сокровище.
- Ты куда его утащила?! - выпалил он навстречу Айрин, - я думал… думал все! Его могли украсть волки, он мог расшибиться!
Айрин прошла мимо него, не замедляя шага. Молча. Совершенно игнорируя. И резким, точным движением швырнула ему под ноги самую крупную, еще влажную рыбину. Она шлепнулась о землю, обдав грязью его поношенные сапоги.
- Сам жарь, - прозвучало ледяным тоном, не оставляющим места для дискуссий. Она не оглянулась.
Следующую рыбу, поменьше, она бросила шедшему следом Лукасу. Он поймал ее на лету, ощутив холодную чешую и упругость мышц под ней. Взгляд их встретился на миг - в ее глазах стоял лед, в его - сложная смесь вины, стыда и непонятной досады. Она прошла мимо Гека, который наблюдал за сценой, уперев руки в боки.