Айрин медленно обернулась. Капельки пота блестели на висках. Она выглядела опустошенной, как после тяжелого боя.
- Что это было? - спросил Лукас тихо, его голос звучал чужим. Вопрос был искренним, попыткой осмыслить непостижимое через ее же объяснения у реки, через понятия "голоса земли".
Ее грудь тяжело вздымалась.
- Предупреждение, - голос звучал сорванным и хриплым, - ясное как день... для тех, кто умеет слушать.
Ее взгляд, острый и усталый, скользнул по изумленным лицам. Гектор фыркнул, его губы тут же расплылись в привычной едкой усмешке.
- Ясно как день? - он развел руками с преувеличенным недоумением, - да я тут ни одного слова не разобрал! Что это было? "Ррр" да "кхе"?
Он вдруг встал в позу, подражая ее сосредоточенности: спину выпрямил, глаза зажмурил, лицо скривил в гримасе глубокомыслия. Глубоко вдохнул - и выдал:
- Ррррра-КХЕ-тху!
Звук получился громким, нелепым, абсолютно лишенным смысла и силы. Просто шум. Мидас поморщился, словно от резкого запаха. Чуми затих, удивленно уставившись на Гека.
- Прекрати! - голос Айрин прозвучал как удар хлыста, ледяной и режущий. Она отвернулась, сжав кулаки так, что побелели костяшки, - ты привлечешь не тех, кто понимает силу, а тех, кого привлекает шум дурака!
Последние слова она выплюнула с особым презрением. Гектор только ухмыльнулся шире, торжествуя.
- Шум дурака? - передразнил он, подбоченясь, - это ты сейчас про свою тарабарщину? Погоди, я понял! Надо с чувством!
Он снова втянул воздух полной грудью, скорчил еще более сосредоточенную физиономию, надул щеки и выдал новый поток бессвязных звуков, стараясь подражать ее интонации, но получая лишь кашу из гортанных хрипов и нелепых визгов:
- УУУРРГ! Кхи-КХА! Ммммгииии-ррр-ииии!
Закончил он с театральным взмахом руки и самодовольным видом победителя, ожидая аплодисментов или хотя бы новой порции ругани.
Айрин замерла. Ее спина, только что напряженная, окаменела. В голове, годами привыкшей считывать всю сложную симфонию природы, бессвязный поток звуков от Гека случайно, чудовищно, сложился в осмысленную фразу. Дикую, похабную, абсурдную до святотатства.
Что-то вроде: «Огромный безрогий лось, забыв хвост на сосне, плюнул медведице в ухо, приглашая на брачный танец в грязную лужу!»
Абсолютный, кощунственный бред. Священные обозначения, описывающие зверей, стихии, ритуалы - извращенные, опущенные в грязь низменной, идиотской глупостью.
Уголки ее губ, обычно сжатых в презрительную линию, предательски дернулись. Она стиснула зубы, пытаясь сдержать спазм, и издала резкий, сдавленный звук: "Кхм!"
Ее плечи почти незаметно вздрогнули. Но Гек заметил едва уловимое движение, эту крошечную трещину. Торжество, дикое и злорадное, зажглось в его глазах. Он поймал ее! Зацепил!
- Ну что, понятно? - спросил он с фальшивой серьезностью, выдохнул, как артист после трудной роли, и добавил последний, "завершающий аккорд" с глубокомысленным видом знатока:
- Гхр-р-р.
И эта последняя бессмыслица в ее измученном, перегруженном мозгу прозвучала как четкое, издевательское: "...и лягушка подтвердит!"
Этого было слишком. Граница сломалась. Айрин резко согнулась пополам, будто от удара под дых. Она уткнулась лицом в колени, в грубую ткань мокрых штанов. Сначала из-под согнутой спины вырвалось лишь сдавленное хрюканье, потом - короткий, надрывный всхлип. Плечи ее затряслись с невероятной, пугающей силой. Хриплые, захлебывающиеся звуки смеха вырывались наружу, переходя в глухие, содрогающие все тело рыдания. Она буквально задыхалась, трясясь как в лихорадке, пальцы впились в голени сквозь ткань, суставы побелели от напряжения. Это не был смех радости. Это был нервный спазм, истерика, вывернутая наизнанку ярость и стыд.
Гектор замер. Его торжествующая ухмылка сползла, сменившись чистым, немым изумлением. Он сотрел на ее трясущиеся плечи и не понимал что происходит. А потом, оправившись от шока, его лицо медленно расплылось, на этот раз в неуверенной, но злорадной ухмылке.
Он попал! Не зная как, не зная во что, но попал в самое яблочко! Он заставил эту дикарку рыдать от смеха!
Лукас смотрел на трясущуюся спину Айрин. Шок читался в его широко раскрытых глазах, смешанный с острой тревогой. Сквозь связь шрамов прорывался вихрь - дикий, неконтролируемый смех, перемешанный с чем-то острым, режущим: стыд? Ярость? Чувство глубочайшего кощунства? Он не понимал причины, но физически ощущал силу этого слома, эту внутреннюю катастрофу. Его собственная грудь сжалась в ответ.
Мидас прижал Чуми к себе, его лицо исказилось чистым, первобытным страхом и удивлением. Он смотрел на Айрин не как на сильную, а как на нечто опасное, непонятное, сломленное в самом неожиданном месте.