- Тем же. Бежать. Выживать.
Мидас содрогнулся, его лицо исказилось сокрушенным страхом и жалостью.
- Я... я бы не смог так. Вечная погоня... постоянный страх... такое одиночество... Мне так жаль.
Он замолк, не в силах даже представить эту бездну.
Айрин молчала. Казалось, она превратилась в каменный изваяние у окна.
Чуми подполз к ее ногам, уцепился за подол плаща и потянул вверх:
- Айин! Айин!
Его голосок был жалобным и настойчивым.
Айрин медленно обернулась. Смотрела на малыша удар сердца, ее лицо оставалось непроницаемым. Потом резким, но не грубым движением взяла его под мышки и вытянула перед собой. Держала на вытянутых руках, отстраненно, как неудобную, хрупкую ношу. Он булькал, радостно болтал ножками, тянулся грязными пальчиками к ее лицу, пытаясь дотронуться до пряди, выбившейся из-под повязки под капюшоном. Айрин уклонилась.
Она опустила Чуми на пол, достала из своей потрепанной котомки то самое устройство из аккуратно обточенных палочек, связанных плетенной, размоченной травой, с длинной нитью на конце. Оно напоминало маленькую, примитивную арфу или сложный трещоточный инструмент.
Она повесила его Чуми на шею.
Малыш удивленно ухватился за нее. Айрин провела ногтем по одному из ребристому краю палочки. Раздался тихий, мелодичный, дребезжащий звук. Нежный и странный, как жужжание насекомого или эхо горного ручья в камнях. Чуми замер, широко раскрыв глаза, затаив дыхание. Потом осторожно ткнул пальчиком в инструмент, пытаясь повторить звук. Получился тихий шорох.
Мидас наблюдал с невольным интересом.
- Что это? - спросил он тихо, - красивый звук.
Айрин отстраненно смотрела, как Чуми возится с палочками.
- Его дурацкое имя. Мы такие амулеты вешаем детям на шею, пока говорить не научатся.
Она позволила малышу повозиться еще, поправляя его пальчики, когда он слишком грубо дергал за палочку, рискуя сломать. Звук получался тише, но чище.
- Слушай… - вдруг произнесла она, не глядя на Мидаса, - когда… когда расстанемся. Следи, чтобы к нему… - она кивнула на Чуми, сосредоточенно тыкавшего в игрушку, - …в общем… Береги его. Мир… он не для слабых.
Она смолчала, что рано или поздно за ним придут. Бывший Наблюдатель. Их убирают без сожаления. Она надеялась, что Мидас сможет защитить ребенка.
Мидас встрепенулся, его глаза стали серьезными.
- Да. Обещаю, - он почувствовал странную тяжесть этих слов.
В этот момент из таверны, расположенной на первом этаже гостиницы, донесся громкий грохот, будто уронили поднос с кувшинами. Вслед раздался дикий пьяный вопль, звон разбитой посуды, крик трактирщика, грохот опрокидываемой скамьи. Началась драка или просто пьяный дебош. Шум пробился сквозь тонкие перекрытия. Мидас вскочил, испуганно глянув на дверь.
- Что это? Я схожу, посмотрю... - он бросил взгляд на Чуми и Айрин, - присмотри за ним... Пожалуйста. Я быстро.
Он выбежал из комнаты, захлопнув за собой дверь.
Айрин осталась сидеть на полу рядом с Чуми. Малыш, отвлекшись от игрушки, потянулся к ней.
И внезапно...
Ее накрыла ледяная волна безумия. Первобытный ужас, не имеющий названия. Холод пронзил до мозга костей, а тело сковала конвульсия. И боль… нестерпимая, разрывающая сознание, исходящая изнутри и снаружи одновременно.
Она упала на холодный пол, скрючившись калачиком, не в силах пошевельнуться. Из горла вырвался мучительный, животный стон, полный невыразимого кошмара. Зрение поплыло в черно-белых пятнах. В ушах стоял нечеловеческий вой ветра в пустоте и раскатистый смех, от которого стыла кровь. Рвота захлестнула ее, горячая и горькая, не принося ни капли облегчения, лишь добавляя удушья. Чуми в ужасе заревел, отползая от нее, тыча пальчиком.
Айрин видела его расплывчатый, искаженный силуэт сквозь пелену кошмара, слышала его дикий плач, но не могла пошевелиться. Не могла дотянуться. Не могла успокоить. Мир погружался во тьму, сжимаясь в точку невыносимой боли и леденящего ужаса. Последняя связная мысль пронзила сознание, как ледяная игла:
Гончий! Тут! Но как?
Сознание гасло. Последнее, что ощутила - ледяная, шершавая доска пола под щекой и дикий, нечеловеческий, всепоглощающий страх. И плач. Бесконечный плач Чуми где-то в темноте.
***
Сознание вернулось не целиком, а обломками, выброшенными на берег боли черной, беззвучной волной. Сперва была только звенящая, бездонная пустота. Потом накатила боль глухим, непрерывным гулом. Она разлилась по костям, заполнила каждую мышцу, выскобленную до дрожи. Отголоски ужаса, бездонного и первобытного.
Тело облепил липкий пот, голова отяжелела, превратившись в наковальню, вбитую в дощатый пол. Веки слиплись, будто их склеила вековая пыль заброшенной шахты.