Раздался плач. Тихий, надрывный. Как у зверька, попавшего в капкан и понявшего свою участь. Не крик, а шелест отчаяния, пробивающийся сквозь море беспамятства.
- Айин…
Маленькие пальчики ткнулись в щеку. Теплые. Нестерпимо живые. На фоне ледяной пустоты, заполнившей ее изнутри, это прикосновение обжигало, как раскаленный уголь.
Он? Мысль пробилась сквозь толщу боли, медленная, тягучая. Снится? Образ Чуми плыл в ее сознании, как в черной, бездонной воде того подземного озера. Глубоко. Глубже самой боли. Мерцающий силуэт в толще ледяной тьмы. Пузырьки воздуха вырывались из его открытого ротика, серебрились в мутной мгле и лопались. Бессмысленно. Безнадежно. Как надежда.
А потом накатила резь острыми иглами вонзившаяся в виски. Реальность тяжело всплыла из трясины беспамятства, как утопленник, выброшенный штормом на берег.
Ее вывернуло. На пустой желудок горечью прожитых кошмаров, спазмом, выдирающим душу из тела. Руки… Руки горели, будто их выкрутили из суставов, выдрали с корнем, оставив только пылающие пни. Сухожилия натянулись струнами, готовыми лопнуть от невыносимой ноши собственного веса. Она рухнула обратно на пол. Ледяной и шершавый под щекой, как кожа дохлой ящерицы. Дышать приходилось рвано, украдкой. Каждый вдох ощущался, как нож под ребро, холодный и точный.
Не может быть. Так близко. Так быстро. Как? Тэвиш…
Всплыл образ Дегора - холодная волна тоски, почти признания, прокатилась сквозь боль. Он был другим. Не прятался. Никогда. Сила Дегора, как ледник, сходящий лавиной. Сильный, неизбежный, но честный в своей неотвратимости.
- Чу… - горло сжал спазм, перекрывая воздух.
Слово вырвалось стоном, чужим, как скрежет ржавых ворот. Она заставила слипшиеся веки разлепиться. Нашла его взгляд в полумраке. Широкий, испуганный, мокрый от слез, блестящих в скупом свете из ставен.
- …Чуми. Сиди… тут, - каждое слово давалось усилием, сравнимым с подъемом в горы, - лоша… лошадка… где?
Малыш всхлипнул, но не от страха. Он узнал знакомое слово в этом хаосе. Его лицо, искаженное плачем, вдруг расплылось в улыбке - нелепой и ослепительно живой в этом царстве кошмара. Он топнул ножкой и развернулся. Побежал неуклюже, шлепая по дереву. Клочок бледного света из щели ставней упал на забытую у стены деревянную лошадку, высветив ее простые формы.
- У-у-у-у! - его восторг, чистый и звонкий, резанул по оголенным нервам, как нож по струне. Он схватил игрушку, протянул ей, будто подносил ключ от спасения, самое главное чудо, - ша! - торжествующе булькнул, сияя сквозь слезы.
- Да. Играй… - выдохнула Айрин, чувствуя, как волна тошноты, густой и кислой, снова подкатывает к самому горлу, угрожая вырваться, - …тут. Тихо.
Он прижал лошадку к мокрой щеке, забормотал что-то невнятное, счастливое, погружаясь в свой мир.
Двигайся.
Тело не слушалось. Поползла по холодному, немилосердно шершавому дереву, оставляющего занозы в коже. Каждый толчок, каждое движение вперед давалось ценой пытки. К двери. К узкой щели под ней, откуда лился тот самый предательский свет и… запах.
Он ударил, как кулаком в солнечное сплетение густотой и медью. Сладковато-тошнотворный, с едкой нотой гари сожженного дерева и… плоти. И звуки. Уже не крики, а обломки криков. Хрипы, обрывающиеся на полуслове. Вой, сорванный в горле. И тяжелый, мерный, неумолимый топот. Его шаги. Размеренные. Неспешные. Как у хозяина, неторопливо обходящего свою бойню, любующегося трудом рук своих.
Она приоткрыла дверь.
Лестничный пролет вниз. Ковер, некогда цвета зелени или переспелой груши, превратился в мокрое, кровавое пятно.
На лестнице фигуры распластаны, как тряпичные куклы. Хозяйка гостиницы, дородная женщина в запачканном переднике, превратилось в сплошной лилово-багровый синяк. Шея вывернута под немыслимым углом, будто ей просто надоело держать голову. Глаза стеклянными пуговицами тупо смотрели в копоть потолка. Мужчина, еще молодой. Рука откинута, пальцы сведены в мертвые когти. А грудь… воронка из сломанных белесых ребер и темной, пульсирующей жижи.
Другой… шевелился? Булькал. Тянул что-то скользкое, сизое из живота. Живой клубок страдания. Пузырящийся кровавой пеной. Надежды не было. Только агония, растянутая на последние удары сердца.
Части тел. Белая кость, обернутая клочьями плоти и тканью - чья-то рука. Нога в стоптанном грубом башмаке. Стены забрызганы, другие - расписаны широкими мазками крови, дугами застывшего ужаса.
Воздух гудел гулом безысходности, впитывающей все звуки, кроме того топота.
Айрин доползла до перил третьего этажа. Уцепилась пальцами, впившимися в шершавое дерево и глянула вниз. В холл-таверну, походивший на преисподнюю мучеников бога Анфи.