Лукас.
Сердце сжалось, пронзенное раскаленной иглой шрама от близости Гончего, от той невыносимой пустоты, что пожирала ее изнутри. Его пригвоздили к стене ножами. Длинные, грубые, как орудия мясника, клинки торчали из предплечий, чуть ниже локтя. Острие каждого ножа вонзилось в мякоть, глубоко пронзая мышцы и разрывая плоть. Руки были раскинуты, как у распятого на невидимом кресте.
Кровь сочилась густыми ручейками, стекала по темному дереву, сливаясь в небольшую лужицу у его ног. Голова бессильно упала на грудь. Лицо в потеках слез, грязи и свежей крови. Глаза полуоткрыты, зрачки расширены до черноты, но тело дергалось в мелких, неконтролируемых судорогах, больше похожих на тряску загнанного зверя, чем на агонию от ран.
Раздался стон. Не от боли в руках, а глухой, непрерывный, животный звук, вырывающийся из самой глубины души, растоптанной присутствием Гончего. Звук чистого, магически усиленного ужаса. Физическая боль от ран была адской, но она тонула, растворялась в этом всепоглощающем, парализующем страхе, который передавался по связи шрамов, заставляя и Айрин сжиматься от внутреннего холода.
Айрин поняла мгновенно, с холодной ясностью следопыта, видевшего сотни ран - кости целы. И это вселило надежду.
Гек валялся рядом лицом в пол. Но не просто лежал. На его затылок поперек шеи давил неестественной тяжестью, пропитанной магией, дубовый табурет. Кровь виднелась на виске, растеклась по щеке, но глаза были открыты. И смотрели прямо наверх, в щель между перилами, где замерла Айрин. Цепко и яростно. Живые. Полные немого вопроса, боли и… холодного, отчаянного расчета.
У ног Тэвиша, стоявшего посреди зала, виднелись черные подпалины на полу. Обожженный круг. Мидас пытался. Шар? Пламя? Неважно. Следы магии Мидаса были лишь жалкой копотью, темным пятном на полу перед босыми, грязными ступнями Гончего.
Тэвиш стоял посреди чудовищного хаоса, между обломков столов и лавок, слегка покачиваясь, будто под немую, жутковатую мелодию, звучавшую только в его голове.
Долгий путь вытравил из него последние черты Олена, оставив лишь оболочку, изъеденную Гончим изнутри и дорогой снаружи.
Его ступни, босые, покрытые толстым слоем серой, въевшейся пыли, грязи и запекшейся крови - своей и чужой, были изрезаны. Кожа на них напоминала старую, потрескавшуюся кору, местами содранную до мяса. Он шаркал ими по грязному полу, оставляя влажные, грязные отпечатки, ковыляя с неестественной, сломанной грацией хищника на последнем издыхании.
Доспехи стража теперь походили на жалкие, истлевшие лохмотьями. Волосы, некогда, медные и густые, теперь представляли собой жалкую гриву. Часть их на левом виске и затылке опалены до черноты, воняли гарью магического взрыва. Остальные топорщились во все стороны, как шерсть у больного, затравленного пса. В них застряли мелкие веточки и клочья паутины. Лицо исхудавшее, стянутое над скулами, покрытой сетью мелких ссадин и засохшей грязи.
Один глаз отсутствовал, а на месте глазницы, зияла пустота, как провал в самое нутро иной, холодной реальности.
Он выглядел омерзительным, как бродячая собака, побитая камнями, которая годами скиталась по помойкам - грязный, вонючий, с облезлой шкурой и обезумившим блеском... единственного глаза.
В его руке виднелся кривой нож, заляпанный запекшейся кровью.
Он смотрел на Лукаса, на его агонию и жестикулировал… отрубленной кистью, которую держал в другой руке, как актер театральным реквизитом. Свежая, бледная кисть болталась, мертвые пальцы безвольно шевелились от движений.
Он водил ею по воздуху, подносил к уху, будто внимательно слушая немую симфонию боли, доносящуюся с кровавого распятия на стене.
Его губы шевелились. Улыбались? Шептали слова похвалы или проклятия? Ничего не долетало сквозь гул и стоны. Только неумолимый топот. Только гнетущий гул смерти. Только бульканье Гека и бесконечный, раздирающий душу стон Лукаса, висевший в воздухе, как погребальный звон.
Мидас, оглушенный, но способный двигаться, попятился задом, шаркая локтями и пятками по скользкому от крови полу. Инстинкт гнал его прочь от сияющей пустоты глазницы и запаха свежего мяса к выходу. К темноте. Куда угодно.
- Куда пополз, жалкое ничтожество? - голос Тэвиша рявкнул, как удар тупым топором по ребру.
Не громко, но с ледяной, пронизывающей силой, от которой замерли даже стоны умирающего в углу.
Он отбросил кисть и рука Тэвиша дернулась коротко и резко. Из ладони вырвался сгусток искаженного воздуха, марево силовой линии. Невидимые крюки впились в Мидаса и рванули по полу обратно. Тот вскрикнул от ужаса и беспомощности. Ногти, сточенные до крови, бешено заскребли по дереву, оставляя белесые царапины в багровой жиже. Он отчаянно сопротивлялся, но тщетно. Его протащило мимо растерзанного тела, мимо лужи, где пульсировал кусок чьего-то внутреннего мира, к босым, пыльным ступням Гончего.