Айрин мельком заметила, что Мидас напуган, но не ранен. Своей крови на нем не прибавилось. Видимо, когда он выскочил на лестничную площадку и попытался швырнуть тот жалкий, коптящий шар, Тэвиш просто смахнул его силовым толчком. Скинул вниз, с лестницы и оглушил падением о камни пола.
Воздух сгустился, как студень из крови и страха. Крики в отдаленных комнатах на первом этаже, отчаянные, режущие, на мгновенье стихли, сменившись коротким вскриком и бульканьем. Потом снова крики. Другие. Выше тоном. Истеричнее.
Тэвиш не отрывал сияющей пустоты глаза от Мидаса, но его свободная рука дернулась в сторону дверного проема. Оттуда вырвало еще одного постояльца. Молодого парнишку. Тот бился, как рыба на крючке, глаза вылезли из орбит, рот открыт в беззвучном вопле.
Тэвиш не глядя махнул рукой с ножом. Лезвие блеснуло, скользнуло по щеке парня, оставив глубокий, кровоточащий порез. Тот завыл. Гончий усмехнулся звуком похожим на скрежет камней.
- Вы все одинаковы, - прошипел он у самого уха Мидаса, - кровь, кожа, стоны. Все равно чья боль сильнее - для меня это… музыка.
Он наклонился к уху парня, которого держала магия, как куклу.
- Вы всё цепляетесь за свою боль. Глупцы. Вот попробуй её отпустить - может, станет легче. Но нет… - он резко дернул ножом вдоль ребра. Парень взвыл и затрясся, - …вам нравится страдать. Это так… человечно.
Он отшвырнул дергающегося парня в стену.
Пустота глазницы скользнула с Мидаса и парня, переметнулась к пригвожденному Лукасу. Его стон, непрерывный и животный, висел в воздухе густым гудением.
- А ты, Лукасик… - голос Тэвиша вдруг наполнился яростью, - думал, сбежишь от меня? - он шаркнул босой, окровавленной ступней по полу, сделав шаг к распятому, - Запечатал выход! Я недели по этим… проклятым горам!
Слово «горы» он выплюнул, как яд.
- Ненавижу горы! Я все ноги в кровь стоптал! - он ударил себя глухо кулаком в грудь. Тело дернулось, из открытого рта вырвался стон того, кто еще тлел внутри.
- МОЛЧАТЬ, ШАВКА! - взревел Тэвиш, бьющий тело снова, - это теперь мое тело! Оно будет страдать, сколько мне угодно!
Он рванулся обратно к Лукасу и приблизился вплотную. Единственный глаз впилась в мутный, полубессознательный взгляд сержанта. Казалось, она вытягивает из него последние капли воли.
- Ох! Какая жалость, - голос Тэвиша снова стал театрально-печальным и игривым, - Олену… так больно смотреть на тебя.
- Так выбей себе второй глаз, урод! - осипший, сдавленный голос прозвучал откуда-то снизу.
Гек. Его лицо прижато к полу, но голос звучал с ледяной, сумашедшей дерзостью.
Тэвиш замер, как марионетка с перерезанной нитью. Его голова, с пыльной, опаленной гривой волос, повернулась с такой неестественной медлительностью, что стало жутко. Глаз уставилась в придавленное лицо. В глазах Гека читалось не только страдание, но и вызов. Неистовый вызов существу хаоса.
- Это… - Тэвиш начал говорить с подлинным, почти детским недоумением. Голос потерял всю театральность, - …кто сейчас посмел рот раскрыть? Здесь? Посреди… моей симфонии?
- А что, можно только визжать? - Гек попытался повернуть голову, голос не дрогнул, - на входе про это не сказали. Город, конечно, гостеприимный, но… ты одним глазом правила не рассмотрел, да?
Тэвиш перевел удивленный взгляд на Лукаса.
Наверху, в тени лестничного пролета Айрин прижалась к деревянным перилам, как тень. Ее трясло, каждый вдох отдавался с огромным трудом, в висках гудело. Руки, обхватившие перила, были белыми от напряжения.
Она видела Тэвиша. Видела Лукаса. Видела придавленного Гека. И видела Мидаса, замершего у ног монстра. Выбор был невозможен. Движение - пытка.
Внезапно Гек снова поднял на нее глаза. Они прилипли к ней, к щели между перилами, но не умоляли. Они метнулись. Вверх. Коротко. Резко. К массивной, кованой люстре, висящей на толстых веревках прямо над центром зала. Старинная, тяжелая, с острыми, как кинжалы, ответвлениями для свечей. Не чищенная, с нагарами копоти, но прочная.
Айрин поняла. План был безумен. Но шанс? Единственный. Сделать это. Подняться к балкам. Перерезать канаты. Обрушить мощь кованого железа на сияющую пустоту.
Но тело ее не слушалось. Боль сковывала параличом. Жизнь, что еще тлела в выжженном русле ее воли, отзывалась тупым, далеким эхом, как в пустой пещере. Даже пошевелить пальцем казалось непосильной задачей.