Бежать. Сейчас или никогда.
- Уходим! - крик Айрин разрезал звенящую тишину зала.
Резкий, как удар обломком стекла, но полный неоспоримой команды. Она уже вела, шатаясь, почти падая, одной рукой прижимая к себе плачущего, вырывающегося Чуми, другой сжимая нож так, что костяшки побелели.
- СЕЙЧАС ЖЕ!
Айрин рванула к выходу. Тошнота захлестывала, ноги подкашивались, каждое движение отзывалось огнем в мышцах и костях. Но она перешла на бег, прокладывая путь через хаос: перевернутые скамьи, осколки посуды, обломки балок, мимо растерзанных тел, от которых шел сладковато-тошнотворный запах свежей смерти.
Гек, кряхтя и ругаясь сквозь стиснутые зубы, тащил Лукаса на плечах, как мешок с камнями. Брат был тяжел, без сознания, руки его болтались, оставляя на спине Гека кровавые дорожки. Гек шел, спотыкаясь, на последнем издыхании. Каждый шаг - преодоление. Каждый вдох - боль. Но отступать некуда. Только вперед.
Гек вывалился на ночную улицу. Холодный, дымный воздух ворвался в легкие, обжигая, но даря глоток жизни. Он втянул его полной грудью, расправил плечи, несмотря на боль, и заорал, вкладывая в крик всю остаточную силу и отчаяние:
- Повозку! БЛИЖАЙШУЮ! ЖИВО!
У входа на постоялый двор, где всегда толпился возницы и ночевали запряженные повозки, стояли несколько тяжелых, крытых фургонов. Сначала возницы, привыкшие к пьяным дракам и крикам из таверны, не придали значения нарастающему гулу, приняв его за очередную потасовку. Но когда грохот и звуки стали слишком жуткими и неестественными, хозяин одной из повозок, толстый мужик в кожаном заляпанном фартуке, и его тощий подручный решили не искушать судьбу. Они поспешно вскарабкивались на козлы, испуганно озираясь на дверь.
Айрин не торговалась. Она влетела к ним, едва не сбив с ног подручного. Чуми прижался к ней, заливаясь испуганным, пронзительным плачем. Нож в ее руке блеснул тусклым светом фонаря, упершись очерствевшим кончиком в прыщавую шею пассажира внутри.
- Прочь!
Глаза, запавшие, с темными кругами, горели лихорадочным, нечеловеческим зеленым блеском в тени капюшона. Мужик ахнул, отпрянул так резко, что вывалился кубарем наружу. Подручный с хозяином, не раздумывая, с визгом бросился прочь, растворяясь в темноте переулка.
Мидас, трясясь, помог Геку затащить бесчувственного Лукаса в темную, пропахшую сеном и дегтем глубину повозки.
Боль в пронзенной ладони была тупой и далекой, словно прикрытая ватой паники. Он вскарабкался на козлы, нелепо помогая себе локтями, и схватился за толстые, потные вожжи обеими руками. Взрыв свежей боли пронзил рану, когда пальцы больной руки судорожно сжали кожаную ленту, но он лишь втянул воздух со свистом и стиснул челюсти. Он не умел править. Совсем. А теперь держался за жизнь и вожжи мертвенной хваткой.
Айрин с орущим Чуми в руках нырнула внутрь. Гек, кряхтя, рухнул на жесткое сиденье рядом, как подкошенный. Лукас полулежал рядом и скулил тихо и непрерывно.
- Гони! - заорал Гек, высовываясь из окна, в сторону козел, - валим отсюда, Мидас! ГОНИ!
Мидас, стиснув зубы, хлестнул вожжами. Неискусно, резко.
Лошади рванули с места так сильно, что карета дернулась, накренилась на бок, колеса завизжали по камням, грозя опрокинуться. Они понеслись по темной, полупустынной улице, набирая бешеную скорость, огибая мерно ехавших горожан.
Грохот колес по неровной брусчатке оглушительно раскатился по спящим домам, смешиваясь с храпом лошадей и ветром, свистящим в щелях кузова.
И тогда... из развороченного чрева таверны, из-под груды обломков и торчащей люстры... донесся РЕВ. Нечеловеческий и яростный. Полный такой ненависти и боли, что стыла кровь. Исковерканная рука в клочьях когда-то синего мундира Стража Гримфа высунулась из-под обломков люстры, содрогаясь в судорогах, цепляясь обломанными ногтями за острый край дыры в полу.
За ней - другая. Они рвали дерево, металл и нечеловеческий КРИК, пронзительный и бесконечный, полный нестерпимой боли и лютой, всесокрушающей ярости, потряс ночь, заглушая грохот кареты.
Боль меток накатила с новой, удвоенной силой. Острая, жгучая, как раскаленный прут, вонзенный в самое нутро. Айрин вжалась в жесткое сиденье кареты, стиснув зубы до хруста, чтобы не закричать. Весь мир сжался до точки нестерпимой агонии. Она прижимала к себе Чуми, который затих от этого нового, невидимого ужаса, лишь мелко вздрагивая всем тельцем. Лукас забился в беззвучных, диких конвульсиях, как рыба на берегу.