Айрин среагировала молниеносно. Она резко развернулась, ее рука метнулась вперед и перехватила запястье малыша.
- Нет! - ее голос прозвучал резко, но без обычной ледяной злобы. Она подтянула Чуми к себе, подхватив его под мышки и отдернув от опасных листьев.
Малыш, удивленный и возмущенный помехой, захныкал и заерзал в ее руках, лицо сморщилось для громкого плача. Айрин, не выпуская его, прижала буянящего малыша к себе одной рукой, а другой быстрым движением сгребла остролистник в кучку и отодвинула его подальше. Ее взгляд скользнул по безопасным лопухам. Не отпуская Чуми, который теперь ревел в полную силу, она схватила один из самых больших и целых листов лопуха, смяла его в грубый конус и шлепнула ребенку на голову.
- На, балда. Твой шлем, - бросила она сухо, но громче, чтобы перекрыть его рев.
Чуми замолк на полуслове, удивленно моргнув. Маленькие ручки потянулись к странной, шуршащей шапке на своей голове. Он потрогал ее, сморщил носик, потом радостно засмеялся, забыв про обиду и опасные листья. Он тряхнул головой, шапка сползла на лоб. Айрин поправила ее, пальцы на миг коснулись его мягких волос, прежде чем она резко отвела руку, будто обожглась.
Мидас, все еще морщась от боли в руке, смотрел на эту сцену. Он вспомнил их первую встречу - деревня, кинжал, ее ледяной взгляд, полный готовности прикончить лишнюю обузу, этого самого ребенка. Теперь... Теперь она изменилась.
Он видел, как ее взгляд скользил за малышом в гостинице, как она резко дергалась, когда Чуми подбирался к краю лестницы или к огню. Как сейчас мгновенно среагировала, не дав ему порезаться и сделала ему шапку.
Не бросит нас. Эта мысль, странная, горькая от контраста с прошлым и… смутно утешительная, согревала сильнее костра. Он молча уставился на свою мертвую руку, не находя слов даже для себя, но глядя на Чуми, который, забыв про лошадку, с восторгом тыкал пальчиками в свою новую лопуховую корону и улыбался во весь рот.
***
Они двигались на юг, словно преследуемые самим ветром. Пейзажи мелькали за окнами повозки: хвойные чащи сменялись дубовыми рощами с золотистыми листьями, потом раскинулись увядающие холмистые луга, пахнущие осенью.
Раны начали затягиваться, но еще ныли и кровоточили при каждом неловком движении. Руки Лукаса обретали подвижность, культя Гека перестала кровоточить, а Мидасу удавалось шевелить пальцами пронзенной ладони. Даже Чуми казался крепче, и его щеки порозовели.
Малыш крепко привязался к своей лопуховой шапке, но та быстро завяла, съежившись под солнцем и ветром. Каждое утро, пока Гек поил лошадей, а Чуми спал, Айрин молча ходила к обочине, срывала свежий, сочный лопух и сворачивала ему новую «корону».
Она стала тенью в этом движении. Она перевязывала их молча, избегая глаз. Особенно глаз Лукаса.
Ее молчание было гладкой стеной, возведенной между ними.
Скоро все кончится, думала она, вонзая нож в корень для отвара. Пусть этот наивный парень бьется в своей битве с остальными Мечеными. Это не моя война. Я хочу тишины.
Но когда взгляд падал на Лукаса, на то, как он упорно разрабатывает поврежденную руку, стиснув зубы от боли, в груди сжималось что-то острое и давно забытое. Страх. Не за себя. За него. Он погибнет. Сломается под их напором.
Она яростно гнала эту мысль, злясь на собственную слабость. Давно она не боялась за кого-то. Слишком опасно.
Лукас ловил эти всплески сквозь метку, мгновенные, как укол иглы: страх, горечь, жгучее желание сбежать. Он пытался встретиться с ней взглядом, протянуть нить понимания, но она тут же захлопывалась. Ей удавалось отгораживаться все чаще.
Корипф возник на горизонте не сразу - сначала это были лишь темные иглы мачт, вонзившиеся в серость неба. Потом проступили зубчатые стены, огромные и нерушимые, окрашенные в густой, почти червонный багрец. Они стояли на возвышенности, последнем холме перед долгим спуском к морю. Дорога, петлявшая сквозь леса, одетые в пышное золото и медь осени, вывела их сюда.
Город раскинулся у их ног как гигантская раковина, выброшенная морем на берег. Бесчисленные черепичные, шиферные, соломенные крыши спускались террасами к самой воде, сливаясь в пестрый ковер.
Гавань кипела жизнью даже на таком расстоянии: сотни мачт, словно голые осенние ветви после листопада, образовывали целый лес в акватории. Крошечные, как букашки, лодки сновали между громадами военных кораблей, чьи убранные паруса, походили на сложенные крылья гигантских птиц.
Гул большого порта слившийся воедино крик чаек, скрип канатов, отдаленные окрики и звон корабельных рынд долетал до них приглушенным, но ощутимым напевом моря и человеческой суеты.