Айрин равнодушно перешагнула через тело, даже не склонив головы. В плетеной корзине, присыпанной золой, нашла два сморщенных яблока и краюху хлеба, твердого от времени. Сунула в обрезок ткани, который нашла там же и повернулась к выходу. Ребенок потянул к ней ручонку, пальцы сжались в воздухе, будто ловя невидимую нить.
Айрин отвернулась, стиснув зубы. Левый рукав рубахи напитался кровью и каждое движение доставляли мучения. Перевязать. Сейчас же перевязать. Но руки дрожали, будто пробитые молнией, а в голове гудело, словно в улей вбили клин.
- Бессердечная, - голос Мидаса прозвучал с порога, - ты не можешь его просто так оставить.
Она злобно покосилась на него и рванула край плаща, оторвала полосу ткани и сунула конец между зубов. Правой рукой обмотала плечо, затягивая узел так, что боль вырвала из горла стон. Кровь проступила сквозь повязку, но хотя бы не хлестала ручьем. Надолго ли хватит?
- Не могу? - Айрин фыркнула, - расскажи, что я еще не могу?
Мидас шагнул к ребенку, и она резко выпрямилась, заслонив дверь. Левая рука повисла плетью, но правая уже грозно сжимала кинжал.
- Он же еще малыш.
- И? Он в любом случае не жилец.
- Нам надо взять его с собой.
- Ты хочешь тащить его через реку, лес и болота? - она метнулась к нему, угрожающе сверкая глазами, - за нами погоня, на границе армия и заставы, а ты хочешь идти с младенцем на руках? Ты точно хочешь жить? Или придушишь его, когда он разноется?
Ребенок всхлипнул, потянувшись к печурке, где тлели угли. Его пальцы коснулись раскаленного железа - запах паленой кожи врезался в воздух. Малыш замер, словно не понимая, плакать ли, а потом сунул обожженную ладонь в рот.
- Видишь? Он даже не пикнул.
Айрин хрипло рассмеялась.
- Щенок, который не умеет выть.
Мидас схватил малыша на руки, прижимая к груди, будто сокровище.
- Я понесу его. Сам.
- Брось! - она ткнула кинжалом в его грудь и предостерегающе покачала головой, - только еще раз заикнись и я самолично его прирежу. Оставь его!
Мидас посмотрел на ребёнка, и в его глазах, обычно пустых и безразличных, вдруг проступила странная решимость. Он увидел в этом малыше себя, такого же одинокого и никому не нужного, каким был когда-то сам, запертый в башне замка, наедине с древними фолиантами. В его душе вспыхнула искра сострадания - та самая, что требовала защитить невинную жизнь, которую он не мог оставить на погибель в разоренной деревне.
Ребенок уткнулся лицом в шею Мидаса, оставляя на ней мокрый след. Он стиснул зубы и шагнул к Айрин.
- Нет! Донесем его до безопасного места…
- Безопасного места? - взорвалась Айрин и мальчишка вздрогнул от страха и сильнее прильнул к Мидасу, - где оно, не подскажешь? Впереди - война, позади - погоня!
- Если армия Шегера на границе, то нам даже лучше.
- Ты совсем идиот?
- Если за нами погоня, шегерские солдаты их задержат. Они ведь не пропустят через границу солдат Гримфа, так? А мы… мы прикинемся простыми беженцами. Проскользнем как-нибудь.
- Как-нибудь… - ее злобная улыбка обнажила белоснежные, ровные зубы, - как-нибудь ты сможешь только окочуриться. А пройти сквозь Шегер с младенцем на руках все равно, что вынести себе смертный приговор. Я на это не подписывалась!
- Да, именно! - его вдруг голос задрожал, будто он только что нашел выход из положения, - ты… ты подписалась довести меня до Корипфа и посадить на корабль… вот и делай! А как мы… будем… идти… Ты обязана меня слушаться! Отец заплатил тебе!
- Ах ты ж мерзкий червяк! - взорвалась она, приставляя лезвие кинжала к глотке парня, оставляя на коже тонкую красную нить, - вздумал меня шантажировать?
Лезвие дрогнуло. Плечо горело, будто в рану насыпали раскаленных углей. Кровь сочилась сквозь повязку, окрашивая рукав в ржавый цвет.
Мидас не отступил. Его дыхание, прерывистое и горячее, било ей в лицо.
- Если я умру, - его голос звучал все смелее и громче, - отец заплатит не тебе, а головорезам, которые растянут твои кишки от горла до пупа. Ты знаешь, как он любит… симметрию?
Ребенок затих, будто почуяв смерть в воздухе. Его пальцы вцепились в окровавленный ворот Мидаса, а глаза, огромные и мутные, уставились на клинок. Айрин сжала рукоять так, что боль отдалась в челюсть.
Убить. Сейчас же убить и бежать дальше, чем падает взгляд. Одним движением избавиться от этого наглого щенка и его довеска. На мгновение она почти ощутила вкус той свободы - стремительной и безоглядной.
Но следом, холодной волной, накатила реальность. Убийство Айхона не избавит её от погони - оно лишь придаст ей новый, смертоносный запах. К силам, что ступают по её пятам, добавятся шангрийские ищейки с их собачьим упорством, и тогда никакие леса её не скроют. Этот парень был не просто грузом. Он был... прикрытием. Щитом из плоти и высокомерия, за которым она могла бы спрятаться еще ненадолго. Убить его - значило навсегда захлопнуть перед собой эту дверь. Остаться один на один с тем, от кого не спрячешься.