Тесная камера была погружена в полумрак. Тусклый свет луны скупо пробивался сквозь решетку под потолком. Сырые стены сочились влагой, оставляя на коже холодный пот тревоги. Скрип нар при каждом движении и постоянный лязг засовов сводили с ума.
Айрин чувствовала, как каждая клеточка её тела наполняется безысходностью.
Шаги стражников затихали в лабиринте коридоров, постепенно растворяясь в тишине, которая давила на уши тяжелее любого железа. Тюрьма погрузилась в безмолвие, нарушаемую лишь редким эхом шагов, глухими стонами из глубины и тихим треском факелов у камер.
Она посадила ребенка на койку и устроилась рядом. Ей бы поспать. Она так устала.
Айрин посмотрела в зарешеченное окно, где мерцали звёзды. Это только начало, - думала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от предстоящей неизвестности.
Её пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, пока она смотрела на небо, гадая, сколько ещё
испытаний выпадет на их долю.
На рассвете их ждёт допрос и, скорее всего, не без пыток - шегерские палачи славятся своим искусством развязывать языки. Стражам Гримфа достанется больше всех, но, если тот выживший солдат из деревни даст показания, как она с Мидасом вырезали патруль - их обоих ждёт плаха.
За стеной заслышался яростный спор и Айрин прислонилась ухом к холодной стене.
В соседней камере Лукас пытался устроить раненого брата на жёстких нарах. Гектор действительно напоминал бледную тень самого себя - его лицо покрывала испарина, а в лихорадочно блестящих глазах читалась не только боль, но и глухая ярость.
- Оставь меня в покое, - хрипел Гектор, отворачиваясь к стене, когда Лукас попытался осмотреть его раны, - я не нуждаюсь в твоей заботе.
- Ты серьёзно ранен, - настаивал Лукас, - позволь хотя бы перевязать тебя.
Лукас, не обращая внимания на протесты, начал осматривать кровоточащие порезы. Его пальцы дрожали - то ли от ярости, то ли от страха.
- Ты понимаешь, что натворил? - тихо спросил он, прижимая обрывок плаща к самой глубокой ране.
- Не тебе судить, - процедил Гектор, когда Лукас слишком резко коснулся повреждённого места.
- Выпустить заключённых… - Лукас сжал челюсти, - это не просто проступок. Это предательство.
- Что ты знаешь? - рявкнул Гектор, - думаешь, я стал бы рисковать всем просто так?!
- Не просто так, - Лукас резко выпрямился, - ты всегда был жаден до денег, Гек. И даже не отрицай.
- Я никого не предавал! - прохрипел Гектор, пытаясь подняться, но тут же рухнул обратно на нары.
- А как это называется? - повысил голос Лукас, - мы ловим преступников, а ты их отпускаешь за деньги. Это называется изменой! И никакие причины не оправдывают твоего поступка, - его голос сделался твердым, почти жестоким, - когда мы выберемся отсюда, ты ответишь по закону.
Гектор закрыл глаза, его дыхание стало прерывистым. Лукас продолжил перевязывать раны брата, понимая, что их ждёт впереди.
- Когда выберемся… - прохрипел Гектор, а затем рассмеялся, - не надейся. Они нас не отпустят. Зря только силы тратишь.
- Что-нибудь придумаю.
- Великий командир решил, что у него все под контролем? Ты потому сдался - думал все легко разрешится? Так не надейся. Тут же нет в охране меня, с жаждой наживы и готового предавать.
- Тебя до сих пор это забавляет? Погибли люди, Гек. И не просто люди, а твои сослуживцы. Твои действия их убили.
- Ты дурак и идиот! Ты ничего не знаешь, - сквозь сцепленные зубы выдавил Гектор, - твои принципы и благородство изрядно поднадоели. Хочешь сдать меня в Гримф - валяй. У тебя в крови быть крысой.
- Я столько раз тебя покрывал, что сбился со счета! Хватит! Теперь мне уже плевать брат ты мне или нет! Ты перешел грань.
- Вот и славно, что мы поняли друг друга. Убери от меня руки и я быстрее сдохну! Избавлю тебя от мороки тащить меня в Гримф.
- Не надейся отделаться так легко.
В камере повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь стонами раненого и тихим лязгом засовов где-то вдалеке.
Айрин слушала их перепалку с холодным удовлетворением. Чем сильнее они ссорятся, тем больше шансов, что их внимание будет отвлечено от неё и Мидаса.
Она едва заметно улыбнулась, когда из-за стены донёсся особенно громкий стон раненного.
Идиоты. Оба.
Один предал закон, другой - себя, пытаясь тому помочь. Она бы давно вогнала клинок меж рёбер предателю. Но этот… перевязывает раны, шепчет "терпи", словно тот хрупкая ваза, а не гнилая доска.
Семья.
Презрительная усмешка скользнула по губам. В её мире родство стоило дешевле пустого кошелька. Семья - это обуза и слабость.
Ее размышления прервали. В маленькое окошко под дверью просунули миску с серой жижей, которую в тюрьме называли похлёбкой. Даже крысы побрезговали бы такой едой, - подумалось ей.