Желудок Айрин свело от голода, но, когда она увидела, как жадно смотрит на еду ребёнок, как подрагивают его тонкие пальчики, она без колебаний поставила миску рядом с ним на нары.
Ребёнок неловко пытался поднести к губам здоровенную деревянную ложку, которая казалась в его маленьких руках лопатой. Похлёбка расплескивалась, пачкая грязную рубашонку. Айрин скривилась, глядя на его неуклюжие попытки, но всё же не выдержала. Она отобрала ложку и присела рядом.
- Сиди смирно, - процедила она, зачерпывая жижу. Ребёнок послушно открыл рот и смотрел на неё с каким-то благоговейным восторгом.
Каждый раз, когда похлёбка касалась его губ, он благодарно кивал и издавал тихое довольное мычание. А Айрин с трудом сдерживала отвращение. Не к еде, а к тому, что ей приходится нянчиться с этим человеческим детёнышем. Но сейчас, глядя в эти благодарные глаза, она не могла просто отвернуться и уйти.
- Какой же ты мерзкий, - задумчиво произнесла и внезапно ребенок ей улыбнулся, - жалкий, слабый и глупый. Дети моих сородичей с рождения самостоятельные и умеют добывать себе еду. А вас, людей… вас так легко победить. Достаточно не кормить пару недель.
Шрам на запястье дрогнул, будто откликаясь на мысли. Она уронила ложку.
Под кожей зашевелилось что-то живое, острое, вытягиваясь в тонкий шип. Он пульсировал, наполняя руку жаром. Айрин ощутила, как незаживающая рана на запястье снова кровоточит и болит при каждом движении.
- Опять ты! Что тебе нужно? - зло выплюнула она, - когда я тебя звала помочь, ты сидел молча, но вылез, когда совсем не нужен? Зачем?
Обычно он просыпался, когда смерть витала в полушаге и не раз спасал в последний миг. Но в ближайшие пару месяцев, он будто сошел с ума, ставя ее на грань жизни и смерти. Айрин прижала палец к кончику шипа, ощущая, как боль смешивается с восторгом и злостью.
Шип изогнулся, посылая по руке волну странного тепла. Может, он знает то, чего не видит она? Чует лазейку из каменной ловушки? Или просто хочет крови - всё равно чьей?
Вырвусь. Вырвусь и сожгу эту яму дотла.
За стеной раздался стон. Айрин откинулась на грубые доски нар, разглядывая шип. Пусть болтают. Пусть грызутся. Она уже видела выход - в щели между камнями, в дрожи под кожей запястья, в своей улыбке, острой как лезвие. Шип откроет камеру.
***
Лукаса разбудил шорох. Он приподнялся, спиной ощущая липкий холод камней и замер, втягивая носом сырой воздух. Гектор метнулся во сне. Пот росинками блестел на висках. Лунный свет рвал темноту на клочья, обнажая трещины в стенах.
Шорох за дверью нарастал. Будто шелест крыльев ночной птицы, залетевшей в каменную пасть. Лукас прижался к прутьям и тогда увидел её. Тень, скользящую по стене, будто дым от погасшего факела. Найд. Глаза, горящие изумрудным огнём, совсем как у животных, замерли на мгновение, впиваясь в его взгляд.
Лукас рванулся к прутьям, пальцы впились в холодное железо, оставляя на коже отпечатки ржавчины.
- Эй! Как ты выбралась? - его шёпот разбился о каменные стены.
Айрин замерла, как призрак, вытканный из лунной пыли. Лицо тонуло в полумраке, лишь глаза - два изумрудных угля, светящихся яростью зверя выдавали её.
- Не важно, - бросила она.
- Выпусти нас! - Лукас вдавил лоб в решётку, ощущая, как металл жжёт кожу, - мы вам поможем.
Она коротко фыркнула.
- Вы себе то помочь не можете. Зачем мне обуза?
Гнев вспыхнул в нём, жаркий и беспомощный. Он ударил кулаком в прутья, но эхо глухо утонуло в сырых стенах.
- Эй! Ты просто оставишь нас гнить здесь?
- Я не обязана спасать каждого идиота, который решил поиграть в героя, - её слова вились змеёй, обвивая горло, - и тем более тех, кто хотел меня прикончить.
Лукас вздрогнул, бросив взгляд на Гектора. Тот корчился во сне, пальцы сжимали окровавленную повязку, словно пытаясь вырвать боль из плоти.
Мысли Лукаса метались в голове, как птицы, бьющиеся о прутья клетки. Найд права - Гектор действительно стал обузой и после всего, что он натворил, она не обязана рисковать. Еще он предатель и Лукас, как командир стражи должен предать брата суду в Гримфе за его преступления.
Но что-то внутри него противилось этому решению. Гектор был его единственной роднёй, последней связью с тем, что когда-то называлось семьёй. Перед глазами встал отец, который когда-то взял с него клятву защищать младшего брата.
- Кровь превыше всего, - эхом отдавались в голове слова отца. И теперь Лукас разрывался между долгом и клятвой, между справедливостью и братской любовью, между тем, что правильно, и тем, что велит сердце.
- Гектор ошибается, но он всё ещё мой брат! Ему нужна помощь.