Они шли. По кочкам, по дрожащим островкам тростника от грохота небес, от собственной обреченности. Айрин вела их через самое пекло болот, где единственным шансом была скорость и ее безумное знание тропы, по которой ходят только самоубийцы. Те, кому уже нечего терять.
Воздух в сердцевине болота сгустился в ядовитую патоку. Запах серы сменился чем-то сладковато-приторным, оседающим на языке мерзким привкусом гниющей падали. И сквозь нарастающий рев магической бури, сквозь чавканье жижи под ногами и свист вихря, поползли стоны. Низкие, протяжные, будто доносящиеся из-под самой трясины. Они вибрировали в костях, сливались в шепот, полный тоски и обещаний.
Впереди, меж дрожащих в мареве камышей, заплясали мерцающие тени. Бесформенные, как клубы гнилостного тумана, они то сгущались в подобия человеческих фигур с пустыми глазницами, то расползались, оставляя в воздухе шлейф холодного, мертвенного свечения. Руки-призраки тянулись к беглецам, пальцы из дыма и тьмы манили, звали знакомыми голосами.
- Сынок... Здесь так холодно... Забери меня… - голос, грубоватый и теплый, каким был у отца до самой смерти, просочился прямо в мозг Лукаса.
Он замер на шаткой кочке, сердце сжалось в ледяной ком. Рядом ахнул Гектор. Его лицо исказилось смесью ужаса и надежды - он тоже слышал. Слышал тот же голос, зовущий его по имени, сулящий покой и конец боли.
- Мидас... Милый мой мальчик... Отдай его... Отдай ребенка... Он будет счастлив со мной... - нежный, печальный шепот матери, которую Мидас безумно любил, обвил его душу ледяной петлей. Ребенок на руках зашелся в беззвучном плаче, маленькие пальцы впились в его шею. Мидас закачался, глаза затуманились, нога невольно шагнула в сторону призрачного видения, в черную пучину рядом с кочкой.
- НЕ СЛУШАЙТЕ! - рев Айрин пробил морок, как нож гнилую ткань.
Она рванулась назад, хлестнув Мидаса по лицу открытой ладонью. Боль, резкая и ясная, встряхнула его.
– Это иллюзия! Испарения! Топь источает яд! Идите только вперед! Смотрите на мои следы!
Но даже ее железная воля дала трещину. Пока она тащила оцепеневшего Мидаса на следующую кочку, ее собственные шаги замедлились. Плечи напряглись, спина выпрямилась неестественно. И сквозь вой стихии, сквозь шепот болотных призраков, к ней пробился другой голос. Тихий, мудрый, пронизанный бесконечной усталостью и... разочарованием.
- Зачем ты бежишь? Вернись! Прими свою суть…
- Абаллан... - имя сорвалось с ее губ шепотом, полным недетской боли.
Священник Абаллан. Старик с глазами цвета промозглого рассвета, подобравший ее, полумертвого найденыша у ворот монастыря. Учивший читать по пыльным фолиантам, лечивший побои стражников, прятавший от чужих глаз ее волосы. Отец. Единственный, кто не боялся. Кто верил, что в ней есть не только звериное. И кто погиб из-за нее.
- Нет! - крик Айрин был диким, животным.
Не гнев, а отчаянное отрицание. Она резко тряхнула головой, как бы стряхивая паутину. По ее грязным, исцарапанным щекам, смешиваясь с тиной, потекли слезы. Быстрые, жгучие, незнакомые.
- Очнись! Очнись!
Она хлестанула себя по лицу, оставляя грязную полосу на щеке, и рванула вперед с удвоенной яростью, почти волоча за собой Мидаса с ребенком. Ее голос, охрипший, но не сломленный, рубил воздух:
- Двигайтесь! Если остановитесь или свернете присоединитесь к ним!
Они продирались сквозь последний занавес камыша и перед ними открылось кошмарное зрелище. Грибные островки. Клочки относительно твердой земли, усеянные грибами. Но не обычными. Шляпки их мерцали собственным, фосфоресцирующим светом - бледно-лиловым, ядовито-зеленым, кроваво-красным. Свет пульсировал в такт небесным вспышкам, отбрасывая на туман мерзкие, пляшущие тени.
Воздух здесь был густым от видимой пыльцы, золотистой и сладковато-дурманящей. Каждый вдох обжигал легкие, в голове звенел навязчивый, чуждый шепот, зовущий прилечь, отдохнуть, раствориться в красоте мерцания...
- Задержите дыхание! - Айрин, зажав рот и нос тканью рукава, рванула через первый островок.
Ее сапоги скользили по слизистой поверхности шляпок, хруст ломающихся ножек грибов звучал как костяной. Лукас, стиснув зубы, тащил Гектора, который спотыкался. Его взгляд мутнел, тянулся к ближайшим гроздьям лиловых грибов, шептавших голосом Авгера. Мидас, зажав нос Чуми плащом, бежал, спотыкаясь. Его тошнило от сладкой вони.
Тени сгущались, материализуясь в почти осязаемые прикосновения. Холодные пальцы обвивали лодыжки, шепот отца, матери, Абаллана сливался в леденящий душу хор. Лукас рычал, вырывая ногу из цепкой трясины рядом с островком. Гектор застонал, когда призрачная рука коснулась его раны - боль была реальной, жгучей.