Его рука медленно, неумолимо повернулась, указывая сначала на Мидаса в поношенных шангийских шелках, прижимавшего Чуми, - Шангрийский выродок. Один из тех, кто отдавал приказы резать наших детей, - затем на Лукаса, - страж Гримфа. Тот, кто будет стоять на стенах, убивая наших воинов, - наконец, на Гектора, - и его брат. Кровь от крови тех, кто охотился на нас для забавы.
- Убей их! - слова упали в тишину, как камни в черную воду, - здесь. Сейчас. Их смерть - твой шанс к настоящей мести. К свободе. К силе. К месту среди своих. Смой с себя клеймо позора кровью врагов!
Айрин стояла неподвижно. Внутри бушевал ад. Ярость вожака была знакомой песней, ее собственная ненависть к людям - основа ее существа. Его слова о Гримфе, о Шангре били в самое сердце ее боли. Образы пепелищ, крики в ночи... Месть. Она так жаждала ее. Доказать верность... Своим...
Она втянула воздух сквозь зубы, руки, скованные за спиной, дрогнули. Ее взгляд, холодный и нечитаемый, мимолетно скользнул по лицам пленников. Мидас, бледный как смерть, прикрывал ребенка, его глаза округлились от ужаса. Лукас смотрел на нее, в его взгляде не было мольбы, лишь каменная решимость и… понимание? Понимание ее выбора? Или ожидание удара? Гектор хрипел, пытаясь подняться, его глаза полыхали ненавистью, направленной и на нее, и на вожака.
Присоединиться. Отомстить. Стать сильной. Слова эхом отдавались в ее голове, но под ними плескался ледяной страх. Страх не только перед Гончим, чье приближение она чувствовала кожей. Страх сорваться в бездну от ненависти. Страх перед этой цепью, что связала ее с Лукасом. Убьет она его - что почувствует? Вспышку его агонии? Его смерть? А если связь разорвется вместе с его жизнью... освободит ли это ее? Или убьет следом?
И Мидас... Ее единственная надежда выжить, скрыться от Гончего. Вытащить его. Только его.
Взгляд вожака, тяжелый и требовательный, давил. Он ждал. Ждал немедленного действия. Ждал крови как доказательства.
Айрин медленно подняла голову. Ее глаза встретились с его радужными очами. В них не было покорности. Не было и открытого бунта. Лишь глубокая, бездонная усталость и тень чего-то, что могло быть сомнением или... расчетом.
- Твои слова... ранят, - произнесла она на найдском, нарочито громко, чтобы слышали все пленники и стражи. Голос ее был хриплым, лишенным прежней ярости, почти... сломанным, - месть... я давно мечтала отомстить этим жалким выродкам, - она отвела взгляд, будто не в силах выдержать его напор, - но выбор между изгоем и убийцей... - она сделала вид, что сглатывает ком и ее рука непроизвольно дрогнула, - дай мне время до рассвета. До первого луча. Подумать...
Она бросила быстрый, почти незаметный взгляд на Мидаса и Чуми у него на груди.
- Чтобы решение было... чистым. Без сожалений.
Молчание повисло густое, звенящее. Ярость вожака не угасла, но смешалась с холодным любопытством и презрением. Он изучал ее лицо, ища обмана, но видя лишь изможденную, загнанную тварь, колеблющуюся на краю.
Наконец, тонкие губы искривились в ледяной усмешке.
- До рассвета, сестра, - произнес он, и в его голосе снова зазвучала опасная мелодичность, - встречай солнце с решением. И помни - колеблющиеся гибнут первыми.
Он резко развернулся, его плащ взметнулся.
Не оглядываясь, вожак набросил капюшон, скрыв свое лицо и светящиеся шрамы. Его группа так же беззвучно последовала за ним, растворившись в сгущающихся сумерках лагеря. Стражи снова замерли, статуями.
В клетке повисла гнетущая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Гектора и тихим всхлипом Чуми, напуганного гневными голосами.
Лукас смотрел на Айрин. В его глазах не было прежней чистой ненависти. Было смятение, страх за брата, за ребенка, за себя. И вопрос. Глухой, невысказанный, но висящий в воздухе. Что теперь? И кто ты на самом деле?
Айрин отвернулась. Она снова уселась на корточки в своем углу, спиной к ним, к решетке, к лагерю врагов. Ее плечи были напряжены, но теперь в этой позе читалась не только настороженность, но и глубокая внутренняя борьба. Она смотрела в темноту за лагерем, туда, где вековые деревья древнего леса, но виделось ей иное.
Она видела тень Гончего, неумолимо приближающуюся и холодный, насмешливый взгляд вождя. Часы до рассвета тикали. Цель оставалась неизменной. Сбежать! Но цена только что взлетела до небес. И план... план нужно было придумать. Сейчас.
8 глава
Ночь отступила, но рассвет еще не пришел. Серая муть, пропитанная запахом болотной гнили, гари от бесцветных костров и медной остротой крови затаилась в земле. Предрассветное безвременье. Мертвое молчание лагеря звучало громче любого гула.