Айрин сидела, скорчившись, напротив Мидаса. Она не спала. Глаза, темные и острые, как щепки обсидиана, приковались к его рукам. Мидас, бледный, с тенью бессонницы под глазами, пытался. Его пальцы, тонкие и дрожащие от напряжения, скользили по гладкой, ледяной поверхности корня-пута, оплетавшего запястья. Он шептал обрывки заклинаний. Знаки, выводимые в воздухе кончиками пальцев, тускло мерцали и рассыпались, не долетев до оков. Магия клетки жила и дышала.
Каждое его движение, каждую слабую искорку его собственной, необученной силы, прутья встречали мгновенным ответом. Тусклый багровый свет внутри них вспыхивал чуть ярче. Корень под его пальцами не поддавался, а отталкивал, становясь скользким и неосязаемым.
Один раз, когда Мидас слишком резко дернулся, корень сжался, как жила, впиваясь глубже в кожу. Он вскрикнул, закусив губу, и прижал к себе Чуми, зашевелившегося во сне. На запястьях остались красные полосы. Магия не просто сковывала. Она гасила. Разумно и насмешливо.
- Перестань, - прошипела Айрин, негромко, но так, что Мидас вздрогнул, - зря тратишь силы. Оно чувствует слабость и забавляется с тобой.
Мидас опустил руки. Его взгляд, полный отчаяния и немого вопроса: «Что же делать?», встретился с ее каменным. Она не ответила и отвернулась. Ее внимание привлекло движение у решетки.
Лукас ёрзал. Не просто ворочался, а его тело мелко, неконтролируемо дрожало, как в лихорадке. Он сидел, согнувшись, голова почти уткнулась в колени. Правая рука судорожно сжимала левое запястье, где под грязью и царапинами зиял отпечаток ладони. Лицо было землистым, покрытым липкой испариной. Челюсти сжаты до хруста. Каждый вдох давался с хрипом, прерывался спазмом в горле. Он держался из последних сил, но было видно, что Лукас на грани.
Шрам пылал не просто болью. Он будто звенел. Низкий, навязчивый гул, исходивший из самой кости, заполнял череп, давил на глазные яблоки, подкатывал тошнотой к самому горлу. Как при жестоком сотрясении. Связь была не нитью, а раскаленным ломом, вбитым в плоть и разум. Впервые он сталкивался с такой нечеловеческой силой давления через этот проклятый канал. И не мог отключиться.
Гектор, лежавший рядом, наблюдал за братом. Его собственное дыхание было хриплым, прерывистым, но в глазах, помимо боли и ненависти, мелькнуло что-то еще. Растерянность. Он видел, как Лукас страдает, но не мог понять от чего. Не от ран. От чего-то иного.
- Лу… - начал он хрипло, но Лукас резко мотнул головой, не в силах выговорить ни слова.
Его плечи напряглись, тело согнулось еще больше. Судорожный глоток воздуха.
- Он… - Лукас выдавил сквозь стиснутые зубы, голос сорвался на хрип. Он кивнул в никуда, в сторону за решеткой, за пределы лагеря, - я его чувствую.
Гектор нахмурился, не понимая. Айрин же резко повернула голову к Лукасу. Ее глаза сузились. Он чувствовал. Через нее. Связь работала в обе стороны, как открытая рана.
- Кого? - Гектор поднялся на локоть, игнорируя боль в боку, его взгляд метнулся от Лукаса к Айрин и обратно, - Гончего? Да брось, Лукас. Это же сказки. Она специально заговаривала тебе зубы. Неужели ты ей веришь?
Айрин смотрела на Лукаса, игнорируя Гека. В ее глазах не было ни страха, ни ярости, а лишь пристальное, холодное внимание и расчет. Лукас, сам того не зная, стал ее наводчиком. Точным и мучительным. Порог боли ниже чем у нее - значит расстояние от гончего будет чувствовать намного дальше. Это даст больше времени скрыться в будущем.
- О чем ты с ним говорила? - Лукас выдохнул, превозмогая тошноту и гул. Он поднял голову, его глаза, затуманенные болью, впились в Айрин, - с вождем… найдом. На вашем… языке. О чем? Почему он дал время? Чего он хочет?
Айрин отвела взгляд. Ее лицо оставалось непроницаемой маской, но уголок губы дернулся. Она смотрела сквозь прутья на серое небо, где уже не было звезд, но и солнца не предвиделось. Молчание повисло тяжелее пут.
- Отвечай, тварь! - Гектор рванулся вперед, корчась от боли, но не в силах подняться. Его пальцы вцепились в грязь пола, - о чем вы там шептались? Планируете, как будете нас резать? Говори!
Айрин медленно перевела на него взгляд. Холодный и пустой, как будто смотрела на комок грязи. Ни страха, ни гнева. Только презрение и… усталость. Она снова отвернулась. Глубокая тишина, нарушаемая лишь хрипом Гектора, прерывистым дыханием Лукаса и тихим посапыванием Чуми в объятиях Мидаса, который смотрел на Айрин с немым вопросом и тревогой.
Лукас стиснул зубы. Ярость, горькая и беспомощная, подкатила к горлу вместе с тошнотой. Почему? Почему она молчит? Почему он, стоило ему попытаться пробить эту ледяную стену, натыкался на презрительное молчание? Почему его всегда рвало наружу - гневом, страхом, этой чертовой добротой, которой так ловко пользовались? Авгер… Гектор… Теперь она. Эмоции были его слабостью. Дырой в доспехах.