Тэвиш чуть помолчал, изучая лицо старика и причмокнул, не выдержав давления взглядом.
- Всё молчит. Всё давит. Всё такое важное… Знаешь, ты был скучным ещё при сотворении мира.
Он хлопнул себя по груди и сделал шаг вперёд.
- Всё ещё таскаешь эту свою гробовщицкую морду? Анфи тебя дери, да сними хоть капюшон, а то с тобой как на похоронах, - он на мгновенье призадумался, его голос стал насмешливым, - хотя нет, не надо. Там, небось, всё давно отваливается.
Он прыснул в кулак.
- Слушай, а ты не скрипишь, когда садишься? Я прям слышу этот звук: кре-е-ек… и швы на жопе разошлись.
Тэвиш встал в театральную стойку и закатив глаза, произнес, будто обращался к невидимым зрителям:
- Знаете, за что его любят боги? Он никогда не разговаривает. Удобный. Как дышащий камень. А ещё не жалуется. Даже когда сжигают заживо.
Потом снова посмотрел на Дегора и уже чуть тише, с кривым смешком выдал:
- Ну что, дед, кого первым похороним? И только не говори, что это...
Он не договорил. Олен прорвался. Замученная душа в своем оскверненном теле. Рука Тэвиша-Олена взметнулась вверх не по его воле, пальцы сжались в коготь, рванули вниз и вбок, но не на Дегора, а на само пространство рядом с ним.
Воздух... разорвался. Не треснул и не загудел, а просто возникла черная, рваная щель. И кусок реальности - пласт мертвой земли с торчащим обрубком дерева и телом застывшего в безумном смехе шегерского мага просто отслоился. Бесшумно, с чудовищной скоростью, этот кусок мира полетел на Дегора, как перемещение фрагмента бытия.
Дегор не шелохнулся. Лишь чуть повернул голову в сторону летящего хаоса. И время вокруг него... споткнулось. Земля, дерево, тело - всё зависло в воздухе, как в янтаре. На долю мгновения. Потом инерция победила и кусок реальности рухнул вниз, в шаге от Дегора, с глухим стуком. Тело мага расплющилось тряпичной куклой, потеряв форму.
- Ой-ой-ой! - завизжал Тэвиш, прыгая на месте и хлопая в ладоши, - Прома-а-ах! Шустрый старикашка! Не ожидал! - его веселье оборвалось. Лицо Олена исказилось чистой, немотивированной злобой, - ладно! Сейчас веселее будет!
Тэвиш махнул рукой и земля под Дегором провалилась в черную воронку, мгновенно и бесшумно. Дегор шагнул в сторону и на месте воронки осталась лишь гладкая, стеклянистая впадина.
В ответ Дегор поднял руку и стражник, застывший в истерическом хохоте рядом с Тэвишем рассыпался в облако инея, даже не успев упасть. Пепел завис в воздухе серой пеленой.
Тэвиш рассмеялся, щелкнул пальцами и тело другого мага разорвалось изнутри от соприкосновения с невидимой вибрацией. Кровавые обломки разлетелись, как гравий под копытами лошади, один кусок плоти молча и беззвучно врезался в шатер. Ткань распалась в пыль, которая тут же смешалась с висящим пеплом.
Дегор сделал шаг навстречу. Там, где его стопа касалась земли, трава не вяла, а исчезала, оставляя лысые, мертвые пятна. Его плащ колыхался в несуществующем ветре, поглощая блики умирающего мира.
Ни вспышек. Ни слов заклинаний. Только тихое, методичное уничтожение. Два полубога, две ипостаси божественной кары, играли в кости с тканью мироздания. А на краю этого апокалиптического пятачка, среди рушащейся материи и бессмысленно гибнущих магов Когтя, пятеро смертных цеплялись за жалкие обломки, понимая, что они лишь пыль под ногами сражающихся титанов.
Айрин поймала взгляд Лукаса. В его глазах, помимо ужаса, читалась что-то еще - яростная, беспомощная скорбь по другу, чье тело стало орудием кошмара. И она впервые почувствовала нечто кроме собственного страха - ледяную волну его боли, ударившую по шраму на её плече.
Тишину разорвал звук - низкий, гулкий, как удар гигантского сердца о камень земли.
БА-БУМ!
Где-то за стеной шатров грянул второй удар и воздух наполнился нечеловеческим ревом - смесью ярости волка и скрежета ломающегося камня.
Страх острый и горький, вкололся в жилы Айрин раньше, чем сознание осознало источник звука. Она рванулась с места, не думая, а повинуясь звериному инстинкту выживания. Невидимые путы, сковывавшие ее, дрогнули, ослабели под напором внешней магии и ее собственной ярости. С хрустом, будто ломались незримые кости, они лопнули. Свобода ударила в мышцы болью, но это была сладкая боль.
Одним рывком она была на ногах. Взгляд, острый как бритва, пронзил сумрак лагеря.
Мидас. Он сидел на земле, лицо белое, как мел. Глаза широко раскрыты, но не от ужаса, а от боли. Под рукой, прижавшей Чуми, темнела кровь. Ткань на боку была разорвана, из раны торчал зазубренный обломок ветки. Она вонзилась ему выше бедра. Кровь, теплая и липкая, уже пропитала его штанину, капала на грязную землю.