- Тебя могли казнить в Гримфе, - каждое слово падало, как камень, - ты мог стать обедом для болотных тварей, тебя мог прикончить патруль или ты мог сдохнуть в шегерской темнице. Ты чуть не утонул в трясине, наконец, если бы я тебя не остановила, - она сделала шаг к Мидасу и он невольно отпрянул, прижимая Чуми так, что малыш пискнул, - какая разница, Мидас? Какая разница, как именно ты умрешь? Или смерть от когтей Гончего кажется тебе особенно унизительной?
Ее слова повисли в смрадном воздухе, тяжелые и ядовитые, как испарения от черной жижи. Мидас замер. Ледяное, щемящее понимание пронзило его, как нож. Она права. Он мог уже несколько раз погибнуть, если бы не она.
Он опустил взгляд на макушку Чуми. Ребенок смотрел на Айрин своими огромными, недетскими глазами, в которых не было страха, только бесконечное любопытство. Мидас не нашел ответа. Только горький ком застрял в горле.
Гектор, опираясь на стену заговорил снова, пытаясь сгладить напряжение между беглецами. Его голос был надтреснутым, полным мучительного недоумения, вины, и чего-то еще - последней попытки понять корень собственного падения.
- А как становятся Меченными? Как вас выбирают? Лукас… Как он стал? Эта метка… Откуда она? Ты ведь знаешь?
Слова Гектора повисли в смрадном воздухе, как последний пузырь воздуха в утопающем.
Тишина сгустилась, тяжелая и липкая, как сама жижа под ногами. Только хлюпанье воды да прерывистый хрип Гека нарушали гнетущий покой. Лукас замер. Его ноги еще шлепали по лужам, но внутри все сжалось в ледяной ком.
Шрам на запястье отозвался болью памяти. Камень под ногами обратился скользким мхом прогалины. Запах гнили сменился ароматом хвои и… пыли веков. И холод. Ледяной, пронизывающий до костей холод склепа.
- Ты же сам привел меня к тем руинам, Гек, - голос Лукаса прозвучал из темноты, низко и зловеще. Он не смотрел на брата, а смотрел сквозь него, в ту самую прогалину, в зияющую черноту склепа, на лик каменного кошмара, чьи глазницы жгли душу, - разве не помнишь? Прогалина в лесу. Старый склеп. Ты сам меня там запер. Одного в темноте.
Он резко остановился. Даже в абсолютной мгле, в этом подземном аду, было видно, как побелели костяшки его пальцев, впившихся в невидимую опору. Шрам пылал под рукавом, излучая ледяной жар.
- Что? - вырвалось у него.
Гек шагнул к месту, откуда доносился прерывистый хрип брата, забыв про вонь, про опасность сверху, про все. Он вглядывался в темноту, где должен был быть Лукас, пытаясь разглядеть хоть тень лица.
- Я тебя запер? Что за глупости? - его голос сорвался, смешав неверие и давнюю, загнанную вглубь боль, - с чего бы мне… ты говорил… Так, когда ты говорил, что я… это было правдой?
В ответ - не слова.
Тишину разорвал звук, похожий на предсмертный хрип. Гектор забился в кашле, но это был не кашель от смрада. Это был спазм чистого, животного ужаса. В глазах его, если бы можно было их разглядеть, отразилась не просто пустота на месте воспоминания, а зияющая пропасть. Он не помнил прогалины. Не помнил спора. Не помнил тяжелого скрипа двери склепа и злорадного смешка Авгера по другую сторону. Но память тела? Она отозвалась ледяным ужасом перед тем, что было за дверью. Ужасом, который он тогда заглушал насмешкой над "дурачком-Лукасом".
- Я… я не… - захлебнулся он, голос сорвался в визгливый шепот, - не помню! Клянусь!
- Он может не помнить, - спокойно произнесла Айрин. Она стояла чуть впереди, силуэт едва различим. Ее голос резал тьму, холодный и безжалостный, - это их способность. Наблюдателей. Вкладывать ложные воспоминания. Ссорить самых близких. Заставлять делать ужасные вещи…
Голос дрогнул, лишь на долю секунды, будто зацепившись за острую, личную занозу. Лукас уловил это дрожание не ухом, а сквозь шрам. И почувствовал ледяную волну чужого ужаса.
Мелькнул образ женщины. Лицо, искаженное нечеловеческой, чуждой злобой. В руке - нож, а за спиной маленькое тельце в луже неестественно голубой крови. Взгляд женщины пустой, вселенски холодный встретился с его внутренним взором. Картина вспыхнула и погасла, оставив тошнотворную пустоту и привкус железа на языке.
Айрин резко тряхнула головой, как бы отгоняя назойливое видение. Голос снова стал ровным, лишь с оттенком горечи.
- Люди под влиянием верят, что это был их собственный выбор. Лгут. Изворачиваются. Идут на самые мерзкие преступления, не испытывая вины, - она пнула сапогом дохлую крысу, раздувшуюся от ядовитой жижи. Звук был мерзким, - верно, Гек? Уже отошел? Или все еще веришь, что тогда, у склепа, был не ты, а Лукас выдумщик?