Ирония, от которой сейчас сводило живот. Она что-то знала. Знакомым знанием жертвы, прошедшей сквозь ад. Она хотела убедиться. Убедилась. Теперь изолировала угрозу. Оберегала их? Или просто чистила путь?
«Он же просто ребенок!» - кричало что-то внутри Лукаса, глядящего на бледное, искаженное ужасом лицо Мидаса. Но сквозь шрам на запястье, сквозь эту проклятую нить, бился иной сигнал.
Паника. Голая, первобытная, которую он не чуял у Айрин ранее, но видел ее теперь. Страх перед чем-то, что сильнее Гончего или охоты на нее со стороны людей. Это ощущение перевешивало логику, заставляло верить ее безумию.
Дом… дом… переулок…
Его взгляд выхватывал темные проемы, глухие стены, наглухо заколоченные окна. Там. Сарай. Полуразрушенный, крыша провалена, пахнет заброшенностью и тленом.
- За мной! - Лукас рванул в узкую щель между домами, не оглядываясь, зная, что Гека и Мидаса несет потоком его решимости и их собственного страха. Гектор хрипел, спотыкаясь о разбитую мостовую, но держался. Его глаза, запавшие, с красными прожилками, метались не от страха за Чуми, а от знакомого, острого чувства неправильности.
Как тогда, когда Авгер улыбался слишком широко. Когда слова звучали сладко, но внутри что-то сжималось в комок ледяного ужаса. Он не понимал что, но чуял чуждость. Угрозу, которую надо изолировать.
Сейчас она была там, в сарае. В ребенке. Или в Айрин? Он не знал. Знало только нутро, израненное Наблюдателем.
Лукас ворвался в полумрак сарая первым. Запах пыли, старого сена и крысиного помета ударил в ноздри. Свет пробивался щелями, выхватывая клочья теней. И их.
Айрин стояла мокрая, спиной к груде сгнивших мешков. Чуми был прижат к ее груди одной рукой - жестко, как заложник. В другой сверкнул короткий, грязный нож. Острие прижато к тонкой, синеватой жилке на шее ребенка.
Ее лицо без эмоций, белое, с впалыми тенями под скулами, сжатые в ниточку губы, но внутри бушевал пожар. Сквозь связь, сквозь шрам Лукас чувствовал бурю, ураган ужаса, ярости и леденящей концентрации. Это не была жестокость. Это была агония необходимости.
- Отпусти его! - голос Мидаса сорвался на визг.
Сознание Мидаса, затуманенное паникой, медленно цеплялось за картину перед ним. Тень. Айрин. И холодный блеск стали у горла ребенка. Что-то в нем надломилось и жгучая, слепая ярость вырвалась наружу, сжигая всю усталость дотла.
Огненный шар рванулся из его ладони неосознанно, с диким ревом отчаяния. Грязно-багровый комок хаоса, пахнущий гарью и смертью, понесся к Айрин.
Она едва увернулась. Пламя шара опалило ее рукав и рубаху, вырвало клок волос и Лукас содрогнулся от острой, жгучей боли, отозвавшееся в собственном боку. Потемнело в глазах.
- ОСТАНОВИТЕ ЕГО! - закричала Айрин, голос сорвался на вопль, полный нечеловеческого отчаяния. Глаза ее, широко раскрытые, впились не в Мидаса, а в Чуми. В его лицо.
- ОН НАБЛЮДАТЕЛЬ!
Но Мидас был глух и слеп. Он видел только угрозу. Видел, как она уклонилась, как нож дрогнул у горла ребенка. Ярость взыграла в его внутренностях, поднимая к истоку мощь и энергию.
Еще шар. Больший. Яростный. Пламя выжгло остатки сена на полу, осветило сарай адским багровым светом. Лицо Мидаса было искажено гримасой чистого безумия, слюна бежала по подбородку. Он шагнул к Айрин, рука, излучающая нестабильную, пожирающую энергию, поднялась для финального удара.
- Отдай Чуми! Убью!
Лукас бросился вперед, хватая Мидаса за плечо, пытаясь сбить руку.
- Мидас, НЕТ! Остановись!
Паника душила его. Он видел ужас Айрин, чувствовал его как свой собственный, но не мог достучаться сквозь стену ярости мага.
И тогда врезался Гектор. Не раздумывая. Как загнанный зверь, почуявший знакомый запах смерти - запах того, что когда-то жило в Авгере. Этот запах исходил сейчас от ребенка. От ситуации. От безумия Мидаса.
Изолировать угрозу. Тело Гека, мощное, несмотря на рану, рванулось с неожиданной силой. Он врезался в Мидаса сбоку, как таран, сбивая с ног.
- Держи его! - хрипло рявкнул он Лукасу, падая вместе с Мидасом в пыль и прогоревшую солому, зажимая его вторую руку, ту, что была свободна от магии.
Мидас ревел, извивался, как раненый медведь в капкане, пена пузырилась на губах. Гектор прижимал его к земле всем весом, лицо его было искажено не яростью, а животным ужасом узнавания. Он помнил это чувство. Знакомую чуждость зла.
Айрин поднялась на ноги. Ее левый бок был опален, ткань рубахи дымилась, обнажая красный, пузырящийся ожог. Кровь сочилась из царапины на щеке. Она шаталась. Но глаза, горящие в полумраке, как угли, были прикованы к Чуми. К его лицу. В ее взгляде не было сомнения.