- Н-нет... - прошептала женщина, - муж... на тракте. С обозом. А отец умер прошлой зимой.
- Отлично. Значит останемся на ночь. Я побуду на посту, - буркнул Гек и кивнул Мидасу, - ищи все что может пригодиться.
Мидас поставил Чуми на ножки и принялся осматривать закутки. Гек порылся в сундуке у окна.
Лукас навис над Айрин, его рана на руке ныла, боль в боку билась в унисон с ее дыханием. Он следил за Геком и Мидасом, за хозяйкой, за мальчиком, который подполз к Чуми и развлекал малыша. В доме воцарилось тяжелое, насыщенное недоверием молчание, нарушаемое только шумом дождя за окном, улюлюканьем детей и прерывистым дыханием Айрин. Она казалось, опять погрузилась в беспамятство.
- Часовня... - вдруг спросила Айрин, не открывая глаз, - далеко?
Женщина вздрогнула, но ответила, объясняя район. Айрин кивнула едва заметно, ее пальцы нервно постукивали по грязной рубахе над ожогом. В голове складывалась карта переулков, лазеек, слепых зон. Выход есть. Всегда есть. И она даже знает где.
Гек пристроился у забитого ставнями окна, прильнув глазом к щели. На посту. Лукас опустился на табурет у холодного камина. Мидас примостился рядом, укачивая затихшего Чуми. Женщина подала миску с кашей-размазней. Ели молча, не глядя друг на друга. Грязь, страх, усталость и боль висели в воздухе густым смогом.
Шрамы Лукаса и Айрин были холодны и безмолвны. Как гробовая плита перед бурей.
***
Серый, холодный рассвет пробивался сквозь щели ставней, рассекая пыльную мглу в доме. Лукас стоял у окна, прильнув глазом к узкой щели. Улица была пустынна, залита лужами после ночного ливня. Где-то вдалеке, за спиной, глухо бил колокол. Набат? Или просто утренний звон?
Воздух внутри был спертым, пропитанным запахом дешевой похлебки, пота и страха. За спиной послышался сдавленный стон.
Айрин проснулась. Резко, без вздрагивания, просто открыла глаза. Темные, как бездонные колодцы, они на миг застыли, осматривая потолок, потом упали на грязную повязку, съехавшую с ожога на боку. Лицо ее исказила гримаса боли и раздражения. Она попыталась приподняться, опираясь на локоть, но рука дрогнула и она легла обратно. Слабость, липкая и тошнотворная, обволакивала кости. Она потянулась к свертку относительно чистых тряпиц, оставленных хозяйкой.
Лукас молча развернулся от окна. Шагнул к ней. Без слов протянул руку за бинтами. Она резко отдернула сверток, сверкнув на него взглядом, в котором смешались боль, усталость и знакомая, ледяная отчужденность.
- Я сама, - прошипела она.
- Не выйдет, - отрезал Лукас, его голос был тише обычного, но с той же стальной сержантской неумолимостью. Он быстрым движением выхватил сверток из ее ослабевших пальцев, - я сделаю!
Он помог ей сесть. Она замерла, готовая взорваться, но силы были на исходе. Только ненавистная слабость, которую она презирала больше всего на свете. Она стиснула зубы, сдаваясь, но не покоряясь. Отвернула голову к стене, будто глядя на грязную побелку было интереснее.
Лукас опустился на колени у лавки. Осторожно, но твердо отодвинул пропитанную сукровицей тряпицу. Рана под ней была страшной: обугленная кожа, пузыри лопнули, обнажив мокнущее, ярко-красное мясо. Его бок жгуче запульсировал и он втянул воздух сквозь зубы. Это иллюзия, уверял себя он, я не ранен.
Лукас смочил тряпицу в воде из ковша и начал промывать. Айрин дернулась, глухо застонав. Ее пальцы впились в край лавки.
Лукас работал молча, сосредоточенно. Его пальцы, привыкшие к луку и мечу, были удивительно точны. Он ощущал под ними ее тело: хрупкое, почти детское. Тонкие, как у подростка, кости запястий и ключиц. Резкие углы плеч под тонкой, мертвенно-бледной кожей. Как в этом ломком сосуде умещалась такая адская сила воли? Такая ярость жизни? Откуда? Вопрос висел в тишине, тяжелый и безответный.
Вдруг Айрин резко замерла. Не от боли. Ее взгляд, упертый в стену, стал остекленевшим, будто она уловила что-то за ее пределами. Дыхание замерло. Лукас почувствовал знакомый холодок по спине. Гончий? Нет.
- Наблюдатели… - начал он тихо, не отрываясь от работы, пытаясь отвлечь ее, увести от возможной паники, - им может быть кто угодно? Совсем любой?
Она молчала. Только прерывистое дыхание нарушало тишину.
- Да, - наконец выдохнула она, слово вырвалось, как стон, - Вселяются в кого ближе. Кто слабее духом. Пуст внутри. Или… - она замолчала, проглотив ком, - Дети. Особенно любят детей. Чистый лист. Легко заполнить.
Лукас аккуратно накладывал свежую тряпицу, пропитанную вонючей мазью из деревни. Его руки не дрогнули, но внутри все сжалось.
- И как ты… что ты делала? Когда вычисляла их… в детях? - спросил он, почти не думая, повинуясь жгучему, страшному любопытству.