Беженцы из Юмина. Их хватали на подступах, превращая в расходный материал для расчистки. Лукас содрогнулся, ледяная волна прокатилась по спине. Теперь их участь ясна - рабский труд под кнутом, пока не сдохнут у этого проклятого прохода.
Айрин замерла, ее пальцы впились в ткань плаща. Она шла впереди Лукаса, ее силуэт в грязной мешковине напрягся. Он почувствовал, как по их проклятой связи пробежала волна понимания. Ледяного, как горный ручей.
Дейдан расчищает завал. Готовится к удару.
Картина сложилась мгновенно, как щелчок затвора арбалета. Шегер стягивал силы на северо-запад, к землям Гримфола или возможно, чтобы ударить по Дейдану, обходя горы долгим путем на юго-востоке. А здесь, через эту свежую дыру в камне, Дейдан выведет удар прямо им в тыл, к Юмину. Короткий, смертельный укол. Гениально и мерзко.
Значит… теперь любая тропа - ловушка вдвойне, - пронеслось в голове Лукаса. Его собственный шрам на запястье слабо дрогнул в ответ на холодную ярость Айрин.
- Двигай, тварь! - грубый толчок прикладом арбалета в спину отвлек его с мыслей, едва не сбив с ног. Он споткнулся, глотнув пыли.
Гектор, шагавший сзади, хрипло закашлялся. Мидас нес Чуми, прижимая его так, что казалось, хочет вдавить внутрь себя, единственный с повязью рук перед собой. Лицо мага выглядело пустым, взгляд остекленевший от усталости и недавнего кошмара. Малыш притих, прижавшись к его шее, огромные глаза смотрели на солдат без выражения, не понимая опасности.
Их вогнали в проход. Каменные стены сжимались, давя на сознание. Свежие сколы породы влажно блестели, пахли пылью веков и… порохом. Солдаты на стенах свежего частокола оскалились, бросая вслед тупые шутки, плевки летели вниз, в грязь под ногами колонны.
Гарнизон встретил их не тишиной заброшенности, а железным кулаком. Черные от копоти стены старых казарм были испещрены свежими выбоинами. Над воротами реял чистый флаг - синий, с жестоким золотым хищником, терзающим горную вершину. Дейдан.
Воздух внутри крепости был спертым, пропитанным гарью и нечистотами. Во дворе гарнизона, на выжженном солнцем плацу, стояли ржавые железные клетки. Внутри сидели люди, сбившиеся в комки, грязные и голодные. Рядом лениво прохаживались стражи с дубинами и арбалетами.
У колодца с перебитым колесом, толпились люди. Те самые, что они мельком видели на тропе незадолго до поимки - жалкие тени в лохмотьях, с лицами, выжженными горем и лишениями. Беженцы. Мужчины, женщины, дети. Их было человек тридцать, не больше. Потерявшие все. Теперь их согнали сюда, как овец перед стрижкой или убоем.
Чуть поодаль, в каменном углу двора, зияла старая яма - глубокий карьер или котлован, обнесённый обвалившимися балками. Её вырыли ещё давно, а теперь, видимо, использовали для развлечений гарнизона - боев, казни, наказания. Оттуда слышались истеричные крики бедолаги, врезающиеся в гул плаца, как хриплая струна на разорванной лире, а часть солдат хохотали, глядя на дно.
Другие солдаты расхаживали меж них, как пастухи среди скота. Толкали прикладами, отбирали последние жалкие узелки, смеялись над плачем детей. Один, молодой, с лицом, обезображенным оспой, тыкал палкой в старика, заставляя его плясать. Старик спотыкался, падал, поднимался под удары и хохот. Женщина рванулась к нему, а солдат схватил ее за волосы и швырнул обратно в толпу. Ее вопль разрезал воздух, короткий, отчаянный, и тут же подавленный рыданиями.
Лукас почувствовал, как внутри все сжалось. Предательство долга, города, короля - все теперь не имело значения. А вот это… это было здесь и сейчас.
Дейдан был союзником Гримфола, но их солдаты… им было плевать на договоренности королей.
Грязь. Боль. Безнаказанная жестокость. Его пальцы вцепились в веревку на запястьях, сухожилия выступили буграми. Рядом Айрин замерла. Ее дыхание стало тише, поверхностнее. Звериная настороженность. Готовность к прыжку, которой не дано осуществиться.
- Кто тут у нас? - голос прозвучал негромко, но с такой ледяной, привычной властью, что даже солдаты на мгновение замерли. Он шел по краю плаца, не торопясь, словно осматривая владения.
Командир.
Невысокий, коренастый, как булыжник. Синий мундир сидел на нем безупречно, но казался чужим, как кожа, натянутая на нечто иное. Лицо квадратное, обветренное, с плоскими скулами и маленькими, глубоко посаженными глазками, цветом мутного льда. На губах застыла гримаса удовлетворения, как у кота, наблюдающего за агонией мыши. Он остановился, его взгляд скользнул по толпе беженцев, по связанным героям, и в этих глазах не было ничего человеческого. Только холодный, расчетливый садизм. Наслаждение властью над беспомощными. Наслаждение чужим страданием.