Полторы тысячи Вечных, продолжая кричать, бежали мимо форта в сторону рощи, за которой войско людей час за часом теснило их собратьев…
Да, все случилось именно так: Вазгер помнил события того дня до мельчайших деталей. Он помнил каждый звук, каждое произнесенное слово, он помнил того, кто предал их. Сейчас, по прошествии стольких лет, чувства наемника ничуть не изменились — он все так же искренне и всем сердцем ненавидел этого человека… Хотя где-то в глубине души понимал, что двигало им тогда — в тот самый день, когда он хладнокровно и методично вырезал всех защитников форта. Даже в те времена, когда люди впали в безумие, почуяв запах свободы от власти драконов, еще находились такие, кто решился идти против мнения большинства. Многие из этих протестантов не отваживались брать в руки оружие, ограничиваясь лишь злобными выпадами в адрес Дагмара и его сподвижников, — с этими почти всегда расправлялись быстро: кого казнили, кого изгоняли из города. Но были и те, кто решался на подлинное безумие — воевать против таких же людей, как они сами, на стороне Вечных. Такие воины обычно становились добровольными смертниками, в самый разгар битвы ударяя в спину тем, кто им доверял. Вот только прежде чем погибнуть самим, предатели, переметнувшиеся к Вечным, успевали отправить на тот свет немало воинов.
Этот был именно из таких переметчиков. Вазгер понимал, что он борется за свои идеалы, за тот мир, который считает лучшим. Но предательский удар, нанесенный по защитникам форта, удар, которого никто не ожидал, и ожидать не мог, — забыть и простить нельзя. Если бы воин вступил в честный бой, никто не посмел бы бросить ему и слова упрека, но он сам нацепил на себя несмываемое клеймо предателя.
Вазгер продолжал неотрывно смотреть на человека за соседним столом. Рука невольно поглаживала скрытый под курткой уродливый шрам. С какой же ненавистью должен был быть нанесен удар, чтобы клинок, словно гнилую тряпку, прорвал крепкую кольчугу и так располосовал тело? Но на лице воина в тот раз не было и следа ненависти — только чувство собственного превосходства и честно исполненного долга. А еще наемник не мог понять, как этот человек оказался здесь, в городе, который посмел предать. Судя по его одежде и окружению, это был знатный и богатый человек. Как он мог этого добиться?
Вазгера захлестнул гнев. Сейчас наемник готов был кинуться на сидящего впереди воина и свернуть его поганую шею.
— Эй, ты чего? — затормошил его за рукав сидящий по соседству ветеран. Его явно испугало выражение лица командира. И эти слова помогли Вазгеру снова обрести власть над собой. Он всего полчаса назад пытался внушить мальчишке на улице, что гнев далеко не лучший советчик, однако сам едва не стал жертвой собственных чувств. Нельзя бросаться в схватку очертя голову.
Гнев медленно уходил, уступая место мрачной решимости. Теперь на командира с тревогой и недоумением смотрели все пришедшие с ним воины, однако никто так и не решился узнать, что происходит.
Наемник медленно поднялся, стиснув рукоять меча. Зариан (так звали предателя), сидящий впереди, все еще ничего не замечал, продолжая разговор, — ему было глубоко безразлично, что происходит вокруг. На лице его блуждала задумчивая полуулыбка, которая изредка пропадала, и тогда на лице на миг проступало выражение брезгливости, которое воин, впрочем, торопился стереть.
Шагнув в проход между столов, Вазгер вытащил меч и направился прямиком к столу, за которым расположились воины, окружавшие предателя. Наемник шел медленно, не отрывая взгляда от воина в вычурной кирасе. Мужчина за столом наконец поднял глаза и встретился взглядом с Вазгером. Зрачки его расширились, брови сошлись, рука рванулась к скрытому под плащом мечу. Он сразу понял, что от него нужно приближающемуся воину.
— Помнишь стычку у форта, гаденыш? — взревел наемник.
— Убейте эту пьяную мразь! — рявкнул Зариан, указывая острием меча на приближающегося Вазгера. Вазгер, еще крепче стиснув меч и поняв, что драка грозит нешуточная, бросился на окруживших Зариана воинов. Наемник знал, что те и понятия не имеют, кто тот человек, с которым они делят хлеб и вино, но выбора у Вазгера не было.
— Держись, командир! — послышалось за спиной, и Вазгер узнал голос одного из своих воинов. Раздался звук отшвыриваемых скамеек и топот ног.
— Назад, это приказ! — крикнул наемник не оборачиваясь: с Зарианом он разберется сам. Не останавливаясь, он со всего маху влетел в самую гущу воинов, размахнулся мечом. Он не задумывался над тем, что делал: тело двигалось само по себе. Звон мечей рвал тишину на части. Блики, рожденные свечами и факелами, скользили по лицам дерущихся, искажая и без того превратившиеся в злые маски физиономии. Под напором трех мечей Вазгер вынужден был отступить и уйти в глухую защиту — ему противостояли действительно отличные воины.
Наемник старался держать всех противников в поле зрения, чтобы никто не смог подобраться со спины, хотя и понимал, что в случае чего солдаты из его отряда криками вовремя предупредят об опасности. Теперь Вазгер бился против двоих, остальные решили пока повременить с нападением. Шелест клинков, смешанный с топотом и звоном, продолжался минут пять. За это время и Вазгер, и его противники сумели нанести друг другу по нескольку незначительных ран.
Вазгер чувствовал, что слабеет. Это было почти не заметно, но полученные раны давали о себе знать. Нужно было заканчивать бой как можно скорее. Взревев, наемник снова перешел в наступление, и вскоре его напор принес свои плоды. Воин, допустивший ошибку в защите, без вскрика осел, даже не дотянувшись вскинувшимися было руками до раскроенного черепа.
Неожиданно один из противников улучил момент и, схватив свободной рукой стоящий поблизости стул, швырнул его Вазгеру в голову. Чтобы избежать удара, наемник вынужден был припасть на одно колено, чем и не замедлил воспользоваться второй боец.
Перед глазами Вазгера блеснул клинок, и все исчезло во тьме.
Интермеццо
В ЛЕСАХ НЕДАЛЕКО ОТ МЭСФАЛЬДА
Огромную поляну, поросшую высокой травой, окружали почти построенные деревья, сучья которых начинались от самой земли и сплетались в непроходимую колючую стену.
Несмотря на то, что вокруг царствовала осень, глаза резала невероятная зелень. Листья будто только что выбились из почек и теперь поблескивали на солнце. Трава оказалась и того ярче: светясь, будто изумруд, она почти неслышно шелестела на ветру. Радужный купол, скрывающий поляну, отливал серебром, но в то же время казался абсолютно прозрачным.
В центре поляны стояли восемь дорогих кресел, обитых нежно-розовой замшей. Лишь одно кресло было полностью черным и матовым.
Царила совершенно особенная тишина: такой никогда ранее не бывало на земле. Не пели птицы, а трава хотя и шелестела, но не хотелось верить в реальность этих звуков — их как будто и не было вовсе. Только что распустившиеся цветы плотно оплетали ножки кресел, будто стараясь удержать их на земле. Мясистые голубовато-желтые лепестки источали несильный терпкий аромат, от которого немного кружилась голова.
Воздух над креслами потемнел, заколебался и сгустился, формируясь в восемь величавых фигур. Сначала возникла невысокая девушка в колышущейся прозрачно-синей юбке. На обнаженную грудь свешивался тяжелый кулон небесно-голубого цвета, полный мерцающих искорок. В руке девушка держала небольшой цветок, который то обвивался вокруг ее запястий, то распрямлялся, превращаясь в призрачный жезл. Орнелла, откинувшись в кресле, принялась ждать появления остальных.