— Спасибо тебе, — не понимая, к кому, собственно, обращается, прошептала кормилица и, подскочив к столику, схватила свободной рукою гроздь винограда и с жадностью стала запихивать ее в рот. Ягоды были чуть сморщенными, но сладкими, подобное угощение в это время года, да еще в Мэсфальде, было большой редкостью.
В соседней комнате все еще продолжался разговор. Находящиеся там, похоже, не слышали, как появилась кормилица.
Женщина, быстро покончив с ягодами, сделала несколько больших глотков из первого же попавшегося кубка. К удивлению кормилицы, в нем оказалась вода, но это обстоятельство обрадовало женщину: вино могло навредить ребенку. Отставив почти опустевший кубок, она схватила несколько яблок и запихнула их за пазуху, а затем снова принялась за еду.
Остановиться кормилицу заставил едва слышный скрип приоткрываемой двери и удивленный вскрик:
— Кто ты? Что ты здесь делаешь?!
Женщина резко повернулась, стискивая в объятиях младенца, и увидела стоящую на пороге девушку… или нет, очень молодую даму, облаченную в дорогое, расшитое бисером и камнями платье. В ее взгляде, кроме удивления, проглядывали недоверие и толика страха.
— Госпожа, я… Госпожа… — залепетала перепуганная еще больше кормилица, не в силах найти подходящих для объяснения слов. — Я… Госпожа, простите меня… Понимаете…
Это было единственное, что успела произнести кормилица, поскольку хозяйка комнат, занервничав, истерично завопила:
— Стража! Сюда!
Почти одновременно с тем, как с губ женщины сорвался этот пронзительный крик, кормилица исчезла, будто растворившись в воздухе. Этого дама уже вынести не смогла и, еще раз вскрикнув, упала без чувств. Когда в комнату вбежал высокий, чуть лысоватый мужчина, а следом за ним двое воинов, они обнаружили только лежащую на полу женщину, которая, придя в себя, так и не смогла вразумительно объяснить, что с ней произошло.
А кормилица, перепуганная, плачущая и дрожащая, вновь очутилась в подземелье, среди затхлого воздуха и полной темноты. Ребенок тоже стал плакать, но негромко, а будто вторя женщине, и это, как ни странно, успокоило ее. Утерев слезы тыльной стороной ладони, кормилица расположилась у стены и принялась кормить младенца. И женщина ни разу не вспомнила об игре цветных искорок в зрачках ребенка, а тот, словно в знак благодарности, снова затих.
Но никто из них не заметил крохотную помаргивающую искорку, проскользнувшую под самым потолком и описавшую небольшой круг над головой кормилицы.
* * *
Утро выдалось не слишком радостным. Пришли новые вести из войск, и ничего утешительного в них не смог бы усмотреть даже самый закоренелый оптимист. Армия короля Сундарама еще больше потеснила солдат Маттео, захватив несколько деревень и организовав для себя надежный канал снабжения. Провизию и оружие подвозили регулярно, и золониане ни в чем не испытывали недостатка. Кроме того, против обыкновения, захватчики почти не грабили деревень, а это уже говорило о далеко идущих планах короля Сундарама. В его замыслы не входил только захват добычи, он желал получить все.
Маттео уже серьезно подумывал о том, чтобы отправиться к войскам, как хотел перед бегством Дагмар. Разумеется, Советнику приходило в голову, что король после своего исчезновения из дворца вполне мог попробовать добраться до своих воинов и в этом случае те поддержали бы именно его, а отнюдь не Маттео, занявшего его место на троне. Чтобы избежать этого, Советник сразу же после прихода к власти отослал к местам боев три десятка доверенных людей, которым поручалось следить за всеми прибывающими в войско людьми и в случае обнаружения Дагмара сделать так, чтобы тот не успел сказать и слова солдатам. Но пока никаких известий о появлении короля не поступало. По всему выходило, что король затаился где-то и выжидает. Но чего именно?
Да, для радости повода не намечалось. Еще и вчерашний разговор с призраком Халиока из головы не шел. Маг вроде бы говорил все без утайки, но у Советника после этой беседы родилось столько вопросов, что казалось — лучше бы встречи с призраком не было вообще. Хотя, с другой стороны, были в этом разговоре и приятные моменты: взять хотя бы обещание мага расправиться с богоравным. Маттео не ведал, для чего Халиоку, а точнее, Райгару это нужно, но Маттео это было на пользу.
А вот то, что Халиок ни с того ни с сего спас Вазгера, Маттео сильно смущало. Какой Незабвенному прок от Вазгера? Для чего понадобился богу чуть живой старый воин, которого теперь никто не подпустит даже к воротам Мэсфальда?
Разговор с магом оставил в душе Советника неприятный осадок. Маттео казалось, что Халиок намекал на что-то опасное, но не был уверен в собственных догадках.
Раздавшийся стук в дверь заставил Советника оторваться от раздумий. Пересилив свое недовольство тем, что его мысли прервали, он крикнул:
— Войди!
Не успел затихнуть отзвук его голоса, как в комнате оказался высокий мужчина. Маттео не сразу признал в нем казначея, с которым до недавнего времени ему приходилось встречаться столь часто и в несколько иной обстановке. Сейчас на Парроте вместо его неизменного малинового плаща и розовато-красного камзола были аккуратные черно-синие одежды, благодаря которым нескладная и костистая фигура казначея выглядела чуть более презентабельной.
— Паррот? — проговорил Советник. — Не ожидал тебя сегодня увидеть, но, если уж ты пришел, я полагаю, у тебя были для этого достаточно веские основания.
— Да, конечно, — почтительно ответил Паррот, и вроде бы все в его тоне указывало на уважение, но Маттео почему-то казалось, что где-то глубоко внутри казначей скрывает издевку. — Мне необходимо поговорить с вами. Это касается ребенка королевы.
— Что ты хочешь сказать? — холодно поинтересовался Маттео, глядя прямо в глаза казначея.
— Не здесь, — мотнул головой Паррот. — Мне бы не хотелось, чтобы нас подслушали.
— Ты забываешься, никто не смеет подслушивать мои разговоры! — сурово вымолвил Маттео. — Я хозяин этого дворца и этого города.
Паррот чуть поморщился:
— Я понимаю, господин, но все же было бы спокойнее поговорить на ходу. Мне нужно кое-что вам показать, и лучше бы сделать это как можно скорее, от этого многое зависит.
— Хорошо, — решился Советник, поднимаясь из кресла и оказываясь рядом с казначеем. Маттео приходилось смотреть на того снизу вверх, хотя и сам Советник не был низок ростом. Маттео иногда сердило, что некоторые люди, с которыми приходилось общаться, выше его, но Паррот отчего-то несказанно раздражал его даже этим.
Казначей отступил чуть в сторону, пропуская Маттео вперед, и последовал за ним. Паррот украдкой оглядывался по сторонам, и Маттео стало казаться, что тот и на самом деле опасается быть подслушанным. Что же он хочет показать и о чем сообщить?
— Мне бы хотелось знать, не передумали ли вы относительно богоравного, — произнес наконец Паррот. — Все же это не обычный ребенок.
— Решение принято. Я не намерен оставлять ребенка в живых. Не желаю, чтобы между мною и троном кто-то стоял: ни сейчас, ни потом.
Паррот, видимо, ожидал чего-то подобного. Не останавливаясь, он еще раз оглянулся и сказал, чуть понизив голос, будто не до конца доверяя пустому залу который они пересекали:
— Надеюсь, господин, вы еще не успели осуществить задуманное. До меня дошли слухи, что кормилицы и детей нет в комнате, которая была им отведена. Правда ли это?
— Я перевел их в более безопасное место, поближе к моим покоям, — холодно ответил Маттео, раздосадованный тем, как много казначей успел узнать. Советнику не нравилось, что Паррот сует нос в дела, которые совершенно его не касаются. — Но почему ты спрашиваешь об этом, вместо того чтобы заниматься своими прямыми обязанностями?
Казначей вздохнул, но причины этого вздоха Маттео понять не мог.
— Увы, у меня есть очень веская причина для разговора. Я уже говорил вам, господин, что хочу показать вам одну вещь… Так вот, она напрямую касается богоравного и вполне может заставить вас пересмотреть свое решение.
— О чем ты? — повысив голос, грозно спросил Маттео.
Казначей с тревогой во взгляде приложил палец к губам:
— Прошу, не так громко. То, что я обнаружил, слишком неоднозначно, незачем знать об этом еще кому-то. Мне бы хотелось, чтобы сначала все увидели вы, а уж потом…