После вдруг стало тихо-тихо, как будто взрослые решили поиграть в молчанку. Только на самом деле они испугались. Даже папа испугался, потому что в таверне появились странные маленькие чужаки в черных балахонах. Мой старший брат тоже испугался и залез под стол.
Он спрятался от них, как мы прячемся, когда играем в прятки. Раньше брат никогда не прятался. Он почти взрослый, поэтому не играет в прятки. У взрослых другие игры.
- Значит, ты смеешься нам в лицо, -- сказал один из чужаков и пошевелил своей костлявой ручонкой. Странно так пошевелил худыми пальцами, словно сжимал что-то. Хотя я видел, что ничего в его ладони не было. Он сильно обиделся на папу. А папа застонал, и яблоко упало и покатилось прямо ко мне.
Вот тогда мама заплакала и подбежала к папе. Она так вскочила со стула, что зацепилась за гвоздик и порвала платье. Но ей было все равно.
- Простите его! Смилуйтесь, -- кричала она, обнимая папу. - Он не хотел.
Она плакала, и слезы падали на ее новое платье. Платье цвета неба.
- Тогда мы возьмем...
Злые чужаки хотели забрать мою сестренку. Но мама схватила ее и прижала крепко-крепко. Почти так же, как меня, когда соседский пес сорвался с цепи и напал на нас. Потом мама посмотрела на меня грустными и мокрыми от слез глазами.
Я не хотел, чтобы она плакала, поэтому я взял яблоко, поднялся, пошел к чужакам, и никто не смеялся над моими ножками. Я подарил чужакам яблоко и все-все свои сладости, чтобы они не забирали сестренку. Но они почему-то не взяли их. Вместо этого они забрали меня.
Они унесли меня далеко-далеко. Вернее унес Мастак, а другой почти сразу вернулся в село. Он будет жить там, пока я не расплачусь за обиду. Будет отдыхать в нашем доме. Так мне сказал Мастак. И еще меня одели в черный балахон с капюшоном.
Нет, одежда хорошая. Она соткана из тени, не мокнет от дождя, и в ней тепло даже зимой. Мама не умела шить такую одежду. Но я все равно люблю маму и скучаю по ней. Иногда смотрю на прохожих, мечтая увидеть ее.
***
Вот та женщина с корзинкой желтых цветов в руках похожа на маму. Платье у женщины голубое, только волосы другие - того же цвета, что и медная монетка. Идет себе по улице в сторону моста, смотрит под ноги. Хотя на что там смотреть-то? Камень да пыль дорожная. Думает о чем-то, наверное. Не видит пока карету.
Мне-то хорошо видно с колокольни, как она мчится, - и все разбегаются, кричат все. Лошади красивые, белогривые. Вертят головами и звонко стучат копытами, а возницы нет.
Я бы мог остановить лошадей. Честно-честно. Мне достаточно лишь прикоснуться к лошади, чтобы остановить ее. Правда, после этого она никогда не поднимется. Но мне нельзя помогать живым.
- Берегись! - кричат люди.
Но женщина не слышит их. Слишком поздно она замечает карету. Лошади - они глупые, не останавливаются. Женщина падает между ними, крутится под колесами, а карета подскакивает на ней, словно на кочках.
- Пора, - говорит Мастак. И мы точно два ворона, распахнув черные крылья, срываемся с крыши под звон колокола. Бим-Бом - громко звонит он, заглушая шум улицы.
Люди бегут со всех сторон, но они не могут помочь умирающей женщине. Я всегда чувствую, когда живым нельзя помочь. Не знаю, откуда. Просто чувствую - и все.
Никто нас не видит, потому что балахоны у нас волшебные. Женщина лежит на мостовой без движения. Платье на ней теперь грязное и рваное. А мостовая идет слегка под уклоном, и кровь ручейками бежит по ней, подхватывая желтые лепестки. Некоторые люди жмутся друг к дружке. Им страшно. Им всегда страшно, когда они видят мертвеца.
- Не бойся, друг, - говорю я женщине. Я называю духов друзьями, чтобы они не боялись. Но они все равно боятся. Прячутся в мертвецах, вредины ужасные. И тогда я выманиваю их амулетом. Сосулькой никакого духа не выманишь, а вот амулетом можно. Правда, только из людей, но, к сожалению, не из Мастака.
Амулет горит ярко-ярко, когда я беру его в руку, и духи слетаются на него, словно мотыльки на свет.