Я проводил ее взглядом, думая о том, что всё произошло как-то слишком быстро. И, право, я не ожидал, что сестрица явится в Обитель, оставив открытыми столько опасных воспоминаний. Суд ведь, по обвинению в убийстве бабушки, она сумела пройти с легкостью.
Или дело в том, что там она знала все вопросы, которые ей зададут, и потому подготовилась правильно? А тут не ожидала, что во время вроде бы невинного визита лишится доступа к магии и станет объектом ментального допроса…
В зале для аудиенций вдруг стало слишком светло — будто бы, несмотря на поздний вечер, взошло солнце.
Я отвел взгляд от Вересии, выискивая источник изменения — и обнаружил его практически сразу: свет исходил от Таллиса, от окружившего его белого слепящего огня.
Глава 30
Сияние становилось всё ярче, заполняя пространство вокруг, уничтожая любые тени. А еще оно проникало в людей, и они тоже светились, хотя далеко не так ярко, как Таллис. И едва это случалось, я видел, как из их глаз начинали течь слезы.
Кто-то плакал громко, навзрыд, по-детски. Кто-то делал это молча, и лица их отражали застарелую скорбь. Кто-то улыбался, открыто и радостно, и слезы их казались слезами непредставимого счастья.
Даже Вересия рыдала так, будто от боли у нее разрывалось сердце, — и эта картина поразила меня больше, чем само появление странного света.
Лишь двое людей во всем зале казались нетронуты воздействием — Семарес и Теаган.
Семарес, почти дошедший до дверей, обернулся и, хмурясь, смотрел на Таллиса. И, похоже, белый огонь, объявший того, нисколько Семареса не слепил.
А Теаган, сидевший рядом с Таллисом молча и неподвижно в течение всей аудиенции, сейчас вскочил с места и шагнул к тому, протягивая вперед руку, практически касаясь белого огня. На его лице отчетливо читалась тревога.
Медленно, почти незаметно, свет начал бледнеть. Вот сквозь белый огонь проступили очертания фигуры Таллиса, всё так же сидящего на троне. Стало возможным разглядеть его лицо — безмятежное, исполненное благодати, с играющей на губах нежной улыбкой, какую я никогда у него не видел и даже не представлял, что верховный магистр способен на подобное выражение чувств. Глаза у Таллиса были закрыты.
Теаган облегченно выдохнул, опустил руку, и, сделав шаг назад, вернулся на свое место.
Огонь ослабел еще больше, несколько мгновений повисел в виде белого тумана — и исчез полностью.
Таллис открыл глаза. Выглядел он как человек, очнувшийся от чудесного сна, последние образы которого еще остались перед внутренним взором. Несколько мгновений он смотрел в пустоту перед собой, медленно моргая, потом встряхнулся, и остатки безмятежности с его лица исчезли.
Потом он повернулся к Теагану и негромко проговорил:
— Не волнуйся. Я не уйду, пока твое положение не станет надежным.
Теаган на это лишь молча, коротко кивнул.
Остальные люди в зале для аудиенций начали медленно приходить в себя. Рыдания стихали, скорбь и счастье исчезали с лиц, сменяясь обычным выражением.
Я перевел взгляд на Вересию. Она тоже прекратила лить слезы и вновь выглядела как ожившая кукла — похоже, Семарес так и не ослабил ментальное давление на нее.
Этот свет — что же он значил?
Когда Теаган вошел в свои покои, я уже сидел в его гостиной и листал книгу о метафизике магии — похоже, ту самую, которую он обещал мне дать, когда мы находились у шибинов.
Мое присутствие да-вира нисколько не удивило — вероятно, что-то подобное он и предполагал.
— Свет вокруг Таллиса — что это? — спросил я, когда Теаган закрыл дверь, активировал руны от подслушивания и устало сел напротив.
— Ты не знаешь? — проговорил он с легким удивлением. — Хотя да, можешь и не знать, в священных книгах этого нет… Большинство старших магистров не умирают, как обычные люди, если, конечно, их не убить. Когда наступает конец отмеренного им срока, они уходят в небесный свет.
Я нахмурился, вспомнив слова помощника Теагана, которые тот сказал на кладбище, где хоронили иерархов и иных высоких чинов Церкви. Звучало это примерно так: здесь те, кто не ушел в свет.
— Но Таллис — он ведь жив, — проговорил я. — Как это понять?
Теаган вздохнул и откинулся на спинку своего кресла.
— Редко кто уходит сразу же. Обычно первый свет — вот этот белый огонь, обнимающий человека — служит предупреждением. Говорит, что надо попрощаться со всеми, кто остается на земле, надо привести свои дела в порядок и быть готовым. Потом приходит второй свет, иногда третий, — и все.