Некоторое время я бездумно любовался звездами и океаном, но потом вдруг осознал, что делаю это не глазами. И что глаз у меня нет. И вообще ничего нет. В смысле — тела. Имелось лишь сознание, и каким-то непонятным образом оно умудрялось видеть. А еще слышать — тихий шелест воды и нечто, напоминающее слабую, невероятно далекую музыку.
Может, я мог ощущать и запахи?
Стоило подумать об этом, и на меня повеяло морским соленым бризом.
Странно, ведь вода оставалась гладкой, как черное стекло, а значит, ветра здесь не было.
Едва эта мысль промелькнула, бриз стих, и я ощутил сладковатый цветочный аромат. Потом — терпкий травяной. Потом — аромат свежих булочек с корицей…
Нет, ну хорош! Не надо подбирать то, что мне больше понравится. Я вообще-то хотел узнать, чем тут пахнет реально.
Все запахи разом исчезли, и я как-то неожиданно понял, что для их передачи нужен воздух — тот самый, который должен наполнять легкие, — а здесь, над этим черным океаном, он отсутствовал. Просто он был не нужен — живых существ тут не водилось.
А я?
А я живым уже не был.
В сознании толкнулось сожаление — и сменилось спокойствием. И пониманием. Этот бескрайний черный океан был мною, а я был им. Смерти не существовало. Только вечность.
Сам океан находился вовне, там, куда не было доступа никому из живых — ни людям, ни демонам.
Другой мир.
Как Теневое Королевство, только иначе.
Мое сознание, изначально ощущавшееся как нечто почти плотное, нечто почти материальное, начало меняться, сливаясь с разумной водой, наполняющей тут всё. Это оказался медленный процесс — понятие спешки было океану чуждо. Медленный, неостановимый, неизбежный.
Теперь я видел не только поверхность этого океана, теперь мой взгляд проникал куда глубже, скользя по малым и большим теням, проплывающим в толщах вод, по теням с плавниками и щупальцами, с руками и ногами, с иными формами, которым мое сознание еще не знало имен. Я видел тени погибших флотилий, руины древних городов и целых стран. Я видел затонувшие континенты и…
Слияние меня и океана дрогнуло и остановилось.
Что-то мешало.
По черной поверхности океана плеснула волна — удивление. Такого прежде не случалось. Что-то новое.
Я-океан ощутил любопытство.
Как странно.
Как интересно.
Кто смог?
И зачем?
Слияние пошло вспять — так же медленно и неторопливо. Кто-то там пытался вытянуть мою душу из этого места. Я-океан знал, что могу в любой момент прервать эту попытку. Но зачем? Слияние неизбежно, но так ли уж важно, когда оно произойдет — сегодня, через пять лет, через пятьдесят или через пять тысячелетий? Нет, мне-океану это было совсем неважно. А вот любопытство требовало своего утоления именно сейчас.
Я-океан…
Вернее, нет. Уже нет.
Я-Рейн потянулся к тому неведомому, что пришло сюда за мной. А оно в ответ окутало меня невидимыми и несуществующими сетями и потащило прочь…
Я открыл глаза.
Глаза, которые у меня снова были.
И глаза, и все остальное, что полагалось иметь человеческому телу.
Был я вновь в нашей комнате в дормиториях, только уже не на полу, куда я рухнул, а на своей кровати. За прошедшее время кто-то успел затащить туда мое тело.
Тело это, кстати, ощущало себя вполне неплохо. Даже, я бы сказал, хорошо. А если вспомнить последние моменты жизни, то и вовсе чудесно. Во-первых, нигде ничего не болело. Во-вторых, дышал я нормально и в легких при этом не булькало. И, в-третьих, никакой слабости в руках и ногах, что было бы ожидаемо после болезни, и уж тем более после отравления.
Да, ощущал я себя хорошо, и похоже, что причина этого скорчилась сейчас рядом со мной, вцепившись одной рукой мне в плечо, а другую держа над моим солнечным сплетением. Бинжи — узнал я его с трудом. Все же огонь, облегающий тело подобием солнечного ореола, сильно меняет облик.
Мне вспомнился императорский советник — когда он сопротивлялся ментальному давлению, то алые огни бежали по его коже, одновременно подсвечивая изнутри кости его скелета и особенно черепа. С Бинжи ситуация оказалась похожа, только огонь был белым.
И еще одно отличие — глаза подростка. Я не мог различить в них ни радужной оболочки, ни зрачка, лишь огонь, даже более яркий, чем тот, который окружал тело.
И огонь этот вливался в меня, по ощущениям напоминая жидкий солнечный свет… если такой, конечно, бывает.
— Бинжи, — позвал я и, подняв руку, осторожно похлопал его по плечу. — Я очнулся, слышишь? Хватит тратить магию.
Что-то изменилось в устремленных на меня невидящих глазах, однако поток силы не прекратился.
— Эй, все в порядке. Честно!
Огненные глаза на мгновение прикрылись веками, а когда открылись вновь, сквозь слепящую белизну я уже смог различить очертания радужной оболочки.
— Ты… живой? — голос у подростка звучал чуждо, с иным тембром и иными интонациями.
— Живой, — согласился я, а потом добавил: — Ты меня вытащил.
В этом я был почти уверен. По крайней мере, никаких иных объяснений у меня не было, да и других кандидатов в спасатели не наблюдалось.
— Живой, — повторил Бинжи. — Живой…
Магия, текущая в меня, запнулась.
Веки опустились снова, а когда поднялись, взгляд стал уже нормальным, человеческим. Белый огонь задрожал и погас. Теперь рядом со мной скорчился обычный подросток, только болезненно худой и очень бледный. Похоже, белый огонь действовал на тело как долгий голод. Будто и не было последних недель, когда Бинжи начал есть нормально и перестал напоминать обтянутый кожей скелет…
Последняя мысль была словно толчок в спину перед падением в пропасть. Перед глазами у меня потемнело, а потом реальность сдвинулась.
Шею мне давил ошейник, широкий и тяжелый, из холодного металла, изначально предназначенный вовсе не для ребенка, но переделанный местным кузнецом. Цепь от ошейника шла к каменной стене, к которой был пристроен сарай, и крепилась к железному кольцу, глубоко вмурованному в кладку.
Голод — он был моим постоянным спутником. Зимой к нему добавлялся холод, летом мучила жара. Иногда я думал о том, как хорошо было бы замерзнуть насмерть — заснуть и не проснуться. Но этого так и не случилось. Я будто не мог умереть — ни от холода, ни от постоянной гложущей пустоты под ребрами… Я даже не мог заболеть.
Они кормили меня. Иногда. Нормальной едой редко, чаще — объедками.
Били. Просто так, ни за что.
Оно всё тут было ни за что.
Они говорили, что я был мерзостью. Порождением скверны. Извращением природы. Что я сам был виноват во всем, что со мной происходило. Говорили, что выбьют из меня это врожденное зло и заставят служить человечеству…
А я ненавидел.
Ненавидел их. Каждого по отдельности и всех вместе. Ненавидел то, во что они верили и чему служили. И ненавидел человечество, ради процветания которого мне приходилось страдать.
Ненавидел, ненавидел, ненавидел.
Реальность вернулась, и я резко втянул воздух.
Это… Что это было? Очередной вариант будущего?
Но нет, нет. Там я видел свои руки — тонкие худые запястья, принадлежащие ребенку.
Прошлое?
Вот только моё ли?
Пальцы, форма ногтей на них — нет, эти руки точно были не мои.
Я перевел взгляд на Бинжи, на его ладонь, все еще зависшую над моим солнечным сплетением. Да, там, в видении, были его руки, только меньше.
Это было его прошлое.
Раньше видения чужого прошлого мне не приходили.
Бинжи моего выпадения из реальности не заметил. Похоже, длилось оно совсем недолго.
— Пообещай, что не умрешь, — голос у подростка вновь стал нормальным, привычным, только сейчас слегка подрагивал. — Пообещай!