— «Серая смерть» бесполезна против тех, в ком течет наша кровь, — ее голос вновь полностью лишился любых оттенков — будто у куклы, которая вдруг ожила и заговорила. — А «Стена Костей» работает против всех. Вероятно, она нужна против родича.
— О. И кем же может быть этот опасный родич?
— Я не знаю, — повторила Вересия.
Я мысленно вздохнул. Если так пойдет и дальше, то сестрица быстро выдаст секрет клана, который предки хранили пятнадцать веков. А это, в свою очередь, может сильно осложнить жизнь уже мне, когда мое настоящее имя станет известно. Но как предотвратить подобное я не имел ни малейшего понятия.
— Что могло заставить тебя забыть об этом родиче? — продолжил Таллис.
— Я не знаю, — ее голос звучал монотонно и сухо.
Таллис повернулся к Семаресу.
— Еще раз проверь все барьеры. Возможно, остались скрытые. И поищи признаки демонического воздействия.
Около минуты длилось молчание. Таллис ждал, Вересия стояла неподвижно, со все тем же отсутствующим выражением лица, и только Семарес хмурился все сильнее.
— Нет, ничего, — наконец проговорил он. — Ее разум чист.
— Ладно, — недовольно сказал Таллис, — пойдем методом исключения. Что ты можешь сказать про Младшие семьи Энхард? Насколько они опасны для тебя?
— Они слабы. Я их не боюсь, — пустым голосом ответила Вересия.
— Тогда кто-то из Старшей Семьи? Что ты скажешь насчет своей сестры, Милины?
— Она мертва.
— Неужели?
— Я приказала убить ее еще три недели назад. Она мертва.
— Ты приказала убить только ее?
— Нет, вместе с семьей. Так проще.
Таллис поджал губы, еще несколько мгновений рассматривал Вересию, потом произнес:
— Дана Энхард призналась в намерении использовать некромагию, запрещенную Церковью, и в попытке убить носителя дара этера, своего племянника. Кадеш, — он повернулся к невысокому неприметному человеку в темной одежде, стоящему недалеко от подножия его трона, — сообщи об этом в Совет Старших кланов. А ты, Семарес, надень на нее второй браслет и отведи ее к братьям Вопрошающим. Пусть проведут допрос — полный допрос в соответствии с уложениями. Думаю, дана расскажет еще много интересного.
Семарес молча поклонился, сделал знак тому Достойному Брату, который все еще поддерживал Вересию под руку, и все трое направились к выходу. Вересия шла послушно, с прежним равнодушным выражением лица — было ясно, что Семарес пока не собирался убирать ментальное давление, превратившее ее в лишенную эмоций куклу.
Я проводил ее взглядом, думая о том, что всё произошло как-то слишком быстро. И, право, я не ожидал, что сестрица явится в Обитель, оставив открытыми столько опасных воспоминаний. Суд ведь, по обвинению в убийстве бабушки, она сумела пройти с легкостью.
Или дело в том, что там она знала все вопросы, которые ей зададут, и потому подготовилась правильно? А тут не ожидала, что во время вроде бы невинного визита лишится доступа к магии и станет объектом ментального допроса…
В зале для аудиенций вдруг стало слишком светло — будто бы, несмотря на поздний вечер, взошло солнце.
Я отвел взгляд от Вересии, выискивая источник изменения — и обнаружил его практически сразу: свет исходил от Таллиса, от окружившего его белого слепящего огня.
Глава 30
Сияние становилось всё ярче, заполняя пространство вокруг, уничтожая любые тени. А еще оно проникало в людей, и они тоже светились, хотя далеко не так ярко, как Таллис. И едва это случалось, я видел, как из их глаз начинали течь слезы.
Кто-то плакал громко, навзрыд, по-детски. Кто-то делал это молча, и лица их отражали застарелую скорбь. Кто-то улыбался, открыто и радостно, и слезы их казались слезами непредставимого счастья.
Даже Вересия рыдала так, будто от боли у нее разрывалось сердце, — и эта картина поразила меня больше, чем само появление странного света.
Лишь двое людей во всем зале казались нетронуты воздействием — Семарес и Теаган.
Семарес, почти дошедший до дверей, обернулся и, хмурясь, смотрел на Таллиса. И, похоже, белый огонь, объявший того, нисколько Семареса не слепил.
А Теаган, сидевший рядом с Таллисом молча и неподвижно в течение всей аудиенции, сейчас вскочил с места и шагнул к тому, протягивая вперед руку, практически касаясь белого огня. На его лице отчетливо читалась тревога.
Медленно, почти незаметно, свет начал бледнеть. Вот сквозь белый огонь проступили очертания фигуры Таллиса, всё так же сидящего на троне. Стало возможным разглядеть его лицо — безмятежное, исполненное благодати, с играющей на губах нежной улыбкой, какую я никогда у него не видел и даже не представлял, что верховный магистр способен на подобное выражение чувств. Глаза у Таллиса были закрыты.
Теаган облегченно выдохнул, опустил руку, и, сделав шаг назад, вернулся на свое место.
Огонь ослабел еще больше, несколько мгновений повисел в виде белого тумана — и исчез полностью.
Таллис открыл глаза. Выглядел он как человек, очнувшийся от чудесного сна, последние образы которого еще остались перед внутренним взором. Несколько мгновений он смотрел в пустоту перед собой, медленно моргая, потом встряхнулся, и остатки безмятежности с его лица исчезли.
Потом он повернулся к Теагану и негромко проговорил:
— Не волнуйся. Я не уйду, пока твое положение не станет надежным.
Теаган на это лишь молча, коротко кивнул.
Остальные люди в зале для аудиенций начали медленно приходить в себя. Рыдания стихали, скорбь и счастье исчезали с лиц, сменяясь обычным выражением.
Я перевел взгляд на Вересию. Она тоже прекратила лить слезы и вновь выглядела как ожившая кукла — похоже, Семарес так и не ослабил ментальное давление на нее.
Этот свет — что же он значил?
Когда Теаган вошел в свои покои, я уже сидел в его гостиной и листал книгу о метафизике магии — похоже, ту самую, которую он обещал мне дать, когда мы находились у шибинов.
Мое присутствие да-вира нисколько не удивило — вероятно, что-то подобное он и предполагал.
— Свет вокруг Таллиса — что это? — спросил я, когда Теаган закрыл дверь, активировал руны от подслушивания и устало сел напротив.
— Ты не знаешь? — проговорил он с легким удивлением. — Хотя да, можешь и не знать, в священных книгах этого нет… Большинство старших магистров не умирают, как обычные люди, если, конечно, их не убить. Когда наступает конец отмеренного им срока, они уходят в небесный свет.
Я нахмурился, вспомнив слова помощника Теагана, которые тот сказал на кладбище, где хоронили иерархов и иных высоких чинов Церкви. Звучало это примерно так: здесь те, кто не ушел в свет.
— Но Таллис — он ведь жив, — проговорил я. — Как это понять?
Теаган вздохнул и откинулся на спинку своего кресла.
— Редко кто уходит сразу же. Обычно первый свет — вот этот белый огонь, обнимающий человека — служит предупреждением. Говорит, что надо попрощаться со всеми, кто остается на земле, надо привести свои дела в порядок и быть готовым. Потом приходит второй свет, иногда третий, — и все.
— И хоронить уже нечего, — пробормотал я.
— Да, — согласился Теаган. — Не будет даже праха.
— А отчего зависит, второй свет заберет иерарха или третий?
— Если человек не успел сделать всё, что хотел, если он не готов, то он останется здесь и после второго света.
— То есть дается выбор?
Теаган кивнул, а я подумал о том обещании, которое дал Таллис, когда окутавший его белый огонь исчез. Об обещании не уходить, пока положение его да-вира не станет надежным.
— Но если есть выбор, зачем вообще умирать? Не лучше ли остаться здесь?
Теаган печально улыбнулся.
— Там хорошо, — произнес он, на мгновение подняв взгляд наверх, к невидимому в помещении небу. — Наставник говорит, что там настолько хорошо, что заставить себя вернуться невероятно трудно.
— Но он вернулся, — сказал я.
Тут мне опять вспомнилась услышанная три недели назад фраза, что «Таллис сдал» и что он уже не успеет воспитать нового да-вира. Уж не о небесном ли свете шла речь?