Владимир Иванович согласно кивнул. Болтовня Игоря вроде и отвлекала от мыслей о болезни жены, непонятном диагнозе, недоговаривающем докторе, но мысли эти наваливались на него, и становилось невыносимо слушать про какую-то абстрактную Марью Алексевну, становилось стыдно за себя, что слушает, вместо того, чтобы выпроводить гостя и остаться наедине со своей бедой, попробовать уговорить ее отступиться. Но слушать приятеля было намного легче.
– Теперь давай диссертацию помянем.
– Да что её поминать.
– Не скажи. Пойми меня правильно. Не подумай, что цену себе набиваю, но сделку надо признать удачной.
– Согласен. И своевременной.
– Вот именно. С книгами я, допустим, угадал, прочувствовал конъюнктуру рынка, а с диссертацией, получается, пролетел. Суетился, унижался. А в итоге? Лежит у меня ксива, что я кандидат наук, но какой с неё прок? Где дивиденды?
– Так откуда бы знать, куда мы повернём и что за поворотом.
– Получается, что я жертва перестройки.
– Преуспевающая жертва.
– Не так чтобы очень, но это уже другой вопрос. Обидно, что не успел попользоваться благами и положением в обществе. Это всё равно что получить дворянский титул перед революцией.
– Дворян после семнадцатого года всё-таки преследовали, а вас, так называемых учёных, травить не собираются.
– Сдаюсь, преувеличил в полемическом задоре, но ты верно заметил «так называемых». Я знаю своё место в науке. Его там нет и быть не должно. Только я не один такой трезвый. Самые сообразительные из «так называемых» сразу кинулись в политику, прочувствовали, где пахнет рябчиками с ананасами. Вспомни первых депутатов, сколько было среди них «остепенённых». Я тоже примерялся, прикидывал хвост к носу, выискивал щель, в которую можно протиснуться, и понял, что не подхожу. Дело не в совести, с ней бы я как-нибудь договорился по-свойски. Всё-таки не я ей подчиняюсь, а она мне. Смог бы молоть с трибуны любые обещания не хуже какого-нибудь Егора Тимуровича.
– Так он вроде больше ругал.
– Да какая разница. Дело в другом, внешность у меня не подходящая.
– До Немцова, конечно, не тянешь, но по сравнению с Гайдаром ты красавец.
– Я не об этом. Можно быть косноязычным горбуном. Главное, уметь брызгать слюной. Одни это делают зажигательно, другие – неопрятно. Я не умею. Я слишком смешлив, а политик должен быть серьёзен и монументален, даже если он карлик.
– Бонапарт, Ленин, Джугашвили?
– И на районном уровне тоже. Моё место в купеческом собрании, там бы я сошёл за своего.
– А меня бы и там заклевали.
– Правильно, потому что ты ремесленник, в самом хорошем смысле этого слова. Ты и в науке смог бы что-нибудь сделать, пусть не великое, но вполне достойное, потому и защититься вовремя не смог. Потому и смогли мы выгодно продать твою работу, а от моей – никакого проку. Вот за это и выпьем.
– Сколько нервов и времени потрачено.
– Жалеешь?
– Наверное, должен, но пока не понял.
– Не знаю, как ты, но я отлично понимал, что гоню туфту, но тоже переживал, нервничал, очень хотелось получить звание. Хотя уже в то время над кандидатами потешались все сатирики, не меньше чем над слесарями-сантехниками.
– Как теперь над депутатами.
– Нет, депутатов чехвостят намного злее. Так и поделом, при их-то зарплате.
– Если честно, мне сейчас не до них.
– И мне тоже. Извини друг, могу я попросить тебя о помощи?
– Зачем спрашивать, ты же мне помог.
– Брось ты. Я о другом, понимаешь, замотался сегодня, нужен расслабон. Не мог бы ты погулять полтора часа, а я девушку приглашу. Погода хорошая, проветришься, целый день дома сидел, пыль глотал. Заодно и свежую бутылку возьмешь.
Он достал из сумки газету и кивнул на телефон, вроде как попросил разрешение, чего за ним раньше не водилось. Владимир Иванович поднялся, чтобы не мешать разговору, и не удивился, оказавшись перед стеллажом. «Преступника всегда тянет на место преступления, – с издевкой подумал он и выдавил из себя натужный смешок, – опаснейший преступник». Достал с полки записки Екатерины Дашковой. Все мемуарные книги букинист забрал, а эту оставил, потерял навар, а он недосчитался двадцати рублей.
– Ты куда пропал? – крикнул Игорь.