– В принципе можно. Только дай мне еще ночь на размышления. А завтра созвонимся.
– Ох, тугодум. А может, ты прав, так и надо поступать, – Орехов хлопает его по плечу. – До завтра так до завтра. А сейчас я побежал. Ленка там, наверное, с ума сходит.
3
Документы им оформили быстро. Орехов постарался – подключил многочисленных знакомых и не просто взял на себя основные хлопоты, он полностью освободил Гену от каких-либо забот, а когда дело было сделано, чтобы поставить последнюю точку, пригласил отужинать в ресторане.
Можно было переезжать. Но на работе подоспел аврал, обязательная суета перед началом отопительного сезона. И совсем некстати навалились нудные дожди, разводящие непросыхающую грязь. Какой уж там переезд. Орехов его тоже не торопил. Когда они сидели в ресторане, Борис несколько раз повторил, что время терпит, и просил только об одном – избавить его от встреч с бывшей благоверной. Размягченный хорошим угощением и доверительным воркованием, Гена пообещал обойтись без его помощи, да и как отказать, когда все остальное Борис провернул в одиночку.
Пока крутился целыми днями на работе, задержка с заселением не тревожила, но стоило появиться свободному времени, и что-то заскребло, заныло – все-таки не в ресторане стоило отмечать новоселье, а в новой комнате, за собственным столом, сидя на собственном диване, и не обязательно с Ореховым, можно и без него, с тем же Славиком, например.
И Гена едет в общежитие.
Хорошо возвращаться победителем. Вахтерша приподнимается над стулом, здоровается, в голосе уважение, не сравнишь с прежними временами, когда он заодно с другими обитателями мельтешил перед склочной старухой, а она поглядывала на них свысока, словно на людей второго сорта. И поделом, если разобраться, уважающие себя мужчины не станут задерживаться в этом случайно уцелевшем в центре города полуподвале, прозванном «кошарой», они найдут более достойное место, передохнут годик, от силы – два, и подыщут. А если кто задержался – считай пропало: пять лет незаметно растягиваются в десять, и чем дальше, тем труднее выбраться. И вязнут, и опускаются, стараясь прикрыть гонором безволие и неприспособленность.
– Что, Гена, соскучились? – тает от внимания дежурная.
– Делишки заставляют. Славик здесь?
Спросил, и от приветливости на лице дежурной ничего не осталось, старушечий рот поджался, глаза словно замерзли.
– Сидят, разговаривают.
В гостях у Славика – один из старожилов «кошары», Сережа. Стол заставлен пустыми пивными бутылками. Теперь Гена понимает причину резкого охлаждения вахтерши. Сережа не в чести у общежитьевских властей, слишком много посторонних шляется к нему, и ведет он себя чересчур вызывающе, хотя и знает, что о всех его выкрутасах докладывается начальству.
– Сидите здесь, балаболите, а вас подслушивают.
– На здоровье, нельзя же стукачей без работы оставлять. А как твои дела, комбинатор?
Гена смотрит на Славика, вроде просил помалкивать про обмен. Сережа понимает его взгляд.
– Это не он мне сказал, об этом вся контора говорит.
– Делать им нечего.
– Здесь ты прав. Твоя ошибка в другом.
– В чем? – торопливо спрашивает удивленный Гена.
– Нельзя потомственному крестьянину пускать корни в городской асфальт.
Вот, оказывается, что его беспокоит, а Гена и впрямь засомневался, начал гадать, в чем его просчет, а тут всего лишь попытка ущипнуть, обыкновенные завидки, потому что сам не способен на такие «ошибки».
– Приходится, коли у вас цепкости нет. Надо кому-то и в городе работать.
– А что станется с вашей хваленой пейзанской целомудренностью? Ей не выжить в этом Содоме.
– Ты попроще выражайся, мы же деревенские.
Сережа неожиданно скучнеет. Гена это видит, хотя и не может понять, чем его достал. Но главное, что напор остановлен и теперь надо наступать самому.
– Ну, так что ты имел в виду под целомудренностью?
– Как тебе сказать. – Сережа зачем-то вздыхает и говорит, словно извиняясь: – Город все-таки развратен, ленив, блудлив, а крестьяне у нас честные, трудолюбивые, с чистой душой… Неужели не жалко растерять такое богатство?
– Что ты о чужом богатстве переживаешь, о своем лучше подумай, – выговаривает Гена и, чтобы надежнее припечатать, добавляет: – Или не думается в общаге, в любимой «кошаре»?
– Мне общественное дороже личного.
– В том и дело, что считать чужое слишком много желающих развелось.
– Ты прав, Геночка, больше не буду.
Сережа переводит разговор на смешочки, делает вид, что ему лень спорить, может, и так, может, Гена если и не выиграл, но, во всяком случае, не проиграл, в этом он уверен.