Ветер хлопал полами расстегнутой рубахи. Разгоряченное тело остывало, и чувствовалось, как подсыхающий пот стягивает кожу. Прохлада незаметно превращалась в холод. Михаил стащил рубаху и принялся выкручивать ее, но влага не уходила из ткани, а лишь едва проступала темным налетом на самых крутых извивах жгута. Скрученной рубахой он растерся докрасна, потом надел ее. И все равно знобило.
Надо было идти. Но в какую сторону? В артель? А может быть, в город?
Он успел проехать километров семь – час хорошего ходу, и он в артели. Всего час. А хотелось идти далеко-далеко, чтобы долго-долго никого не видеть. Но для этого надо топать в город. Тогда и впрямь никого не встретишь. Ни души на целые сто восемьдесят километров. Почти две сотни верст, опротивевшие за два сезона, по которым осталось мотаться месяц, самое большее полтора, а потом никакими калачами, никакими тысячами не заманишь его сюда. Хватит. Наездился. А может, и на самом деле в город? Забуриться в ресторан… А потом и трава не расти.
Чем меньше оставалось до артели, тем приятнее мечталось о городе.
Путь знакомый, но пешком Михаил тащился по нему впервые. Слева – скала, справа – крутой откос.
Со спокойной усмешкой он поймал себя на том, что трусливо жмется к скале, и даже не попытался отогнать страх. Каблуки задевали за каменистый грунт, и стук их был единственным звуком на дороге.
Шум мотора за спиной застал его врасплох. Он резко оглянулся. Машина шла где-то за поворотом. Он еще успевал спрятаться. Ему и в голову не пришло, что в этом нет нужды. Ничего позорнее для себя, чем возвращение в артель на чужой машине, он и представить не мог. Скала тянулась голая, без единого выступа или щели, в которую можно забиться. Он торопливо перебежал дорогу, спустился с откоса и присел за кустом. Но когда машина, шурша камешником, проползла мимо и перед глазами запрыгал удаляющийся задний борт – сразу же появилась досада, словно его силком выбросили одного на голую дорогу, и никому он теперь не нужен.
Водителя он узнал. Это был Паршин, трусоватый мужичонка, который боится оторвать взгляд от дороги, где уж ему заметить человека на обочине, да еще и прячущегося. Но Михаилу не хотелось этого понимать. Теперь все артельщики казались ему врагами, особенно лучший друг Васька. Ну и лихо же он пел: «Тридцать лет – это возраст вершины, а потом начинаем спускаться, каждый шаг осторожненько взвесив…» – душевно получалось. И угораздило же его родиться в этот день. Проклятые именины. Как было хорошо и спокойно без них. И ведь отговаривал же, и отказывался. Куда там! И слушать не захотели. А наутро пожалуйте, Мишенька, бриться. Приехали. Ваське что, ему и сейчас не пыльно, темнит у себя в дизельной и напевает про возраст вершины, а спускаться другу пришлось, и не в песенке, а на трассе, и было некогда взвешивать каждый шаг. Окажись на его месте кто-нибудь другой, да тот же Паршин, наверняка бы всю кабину «желтой кровью» устряпал. Но Паршин не окажется. Он «тещин язык» пешком проходит, а машину, словно кобылу, за уздечку ведет. И Паршин не будет перед рейсом пить до утра за тридцатилетие кореша.
На шею Михаилу упала капля дождя, и он обрадовался ей, словно помощнице. Появилась смутная надежда на какое-то оправдание. Крупные капли шлепались в пыль и вышибали серые фонтанчики. Но с нарастанием шума дождя фонтанчиков становилось все меньше и меньше, а дорога набирала густой темно-коричневый цвет. Идти стало труднее, но холодный дождь заставлял ускорять шаги.
Не заходя в барак, он прошмыгнул к дизельной.
Васька сидел в боковой пристройке и обтачивал какую-то деталюшку на черный день. Хозяйственный мужик. Где остановится, там и корни пускает. И мастерскую себе оборудовал, и топчан для отдыха поставил – все продумано, все со вкусом. Сколько раз Михаил нахваливал эту обстоятельность друга, а теперь вдруг обозлился на нее.
– Привет хозяину!
– Вот те раз! Вернулся, что ли?
– Ага, с божьей помощью. – Михаил увидел, что глаза у Васьки ясные и даже слегка поблескивают. – А может, и с твоей, сам-то, я вижу, подлечиться успел?
– Сурен принес. Мы и за твое здоровье тост подняли. Разве не полегчало?
– Шутник. Мне, разумеется, не оставили?
– Чуть не успел. Сурен перед самым дождем ушел.
– А я, дурак, торопился, летел сломя голову.
– Да объясни ты, наконец, что случилось? Только разденься сначала, пусть тряпки просохнут.
– Гробанулся я, Васятка, на «тещином». Не знаю, как жив остался.
– На «тещином»?!
– Не на самом, уже на выезде. Сейчас вспоминаю – и ничего вспомнить не могу. Наверное, все-таки успел руль вывернуть и наискосок пошел, а потом в камни уперся. На дорогу выбирался напрямик – еле выполз, мокрый как мышь. А может, еще в кабине взмок, пока под откос летел, не помню. Очухался только наверху. Даже не посмотрел, что от «Урала» осталось.