– Главное, сам цел.
– Смотря для кого. Что я Кондрату скажу? Единственная надежда: свалить на дождь. Может, поверит? – сказал и тут же понял, что глупее и наивнее трудно придумать; понял и разозлился еще сильнее.
– А может, простит по старой дружбе, вспомнит, как вместе по болотам на «газике» ползали? – успокаивал Васька.
– Тоже мысль. Я знаю о нем то, что другим не следует знать. Я, Васятка, о нем очень много знаю.
– Пугать собираешься?!
Васькино удивление только подхлестнуло.
– А что – нельзя? Некрасиво, да? – Тормоза не выдержали, и понесло, поехало, куда сам не хотел и о чем не думал. – Ну тогда подскажи, что мне ему говорить? Как пил с тобой всю ночь? Спросит, где водку брали. Сказать, что полгорода в рюкзаке хранили. Так он и поверит.
– Ничего особенного. У меня день рождения, и отказываться я не буду.
– Ах, какие мы хорошенькие! И праздник справили, и на работе ничего не случилось, и подлечиться успели. Все путем – сами не болеем и другим больно не делаем. – Михаил захохотал. – Все хорошие, а Козлов плохой. Гуляли вместе, а расплачиваться ему одному досталось. Вот он и будет платить тем, чем может.
– Чего порешь?
Попытки образумить были уже бесполезны. Михаила одинаково раздражали и сочувствие друга, и его праведное возмущение.
– Что порю, спрашиваешь? А то, что хочу! Так есть у тебя выпить или нет? – Он знал, что нет, и все равно спрашивал, а чтобы Васька своей ленивой добротой не помешал ему распаляться дальше, ответил за него сам: – Ты же, Мишаня, вчера еще все выкушал. Вот ежели бы не жадничал, то и аварии бы не сделал, и на сегодня осталось бы…
– Ну и дурак же ты.
– Конечно, дурак. Разве я теперь могу быть умным. Вот Сурен совсем другое дело. Для Сурена и лекарство нашлось, потому что он может еще пригодиться. А с меня какой теперь прок. Возьмет Кондрат и выгонит завтра из артели. Зачем на меня добро переводить.
– Не заводись, Миша, а то я терплю-терплю, да и… – Васька посмотрел на ветошь, которую держал в руках на протяжении всего разговора, и швырнул ее в ящик на полу.
Когда он замахивался, Михаилу показалось, что его сейчас ударят. Ветошь мягко и бесшумно ткнулась в стенку ящика. А как раз грохота, звона, стука жаждала душа Михаила, сжимаясь и замирая, – ими должен был закончиться замах Васькиной руки. И не услышав их, он ощутил тупую и тяжелую боль. Он стоял и смотрел в лицо старого друга, все еще надеясь, что его ударят. Он даже встал поближе. А Васька развернулся и пошел к дизелям. Доругиваться при гудящих двигателях было несподручно.
– Иди спать! – прокричал Васька. – К вечеру что-нибудь придумаем.
Михаил как можно громче хлопнул дверью и потащился в барак.
Низкая тяжелая туча, приосев, закрывала кромку гор и, словно заклиненная, висела над распадком. Промежуток между камнями и тучей заполнял дождь, а по камням ползли желтые ручьи.
В луже около барака стоял Паршин и мыл сапоги, шаркая пучком травы по грязной кирзе. Не разгибая спины, он поднял голову и радостно поздоровался.
Михаил не ответил ему, но остановился.
– Смотри, как льет, – продолжал радоваться Паршин. – Еле успел проскочить, у самого дома на хвост попало. Ох, не завидую тому, кто сегодня утром снялся. Ох, не завидую.
Михаил мялся возле двери, оттягивая встречу со старателями. Паршин в счет не шел. Никто не мог понять, каким образом мужичонка проскользнул в артель, чем он умаслил Кондратьева, но все знали, что на следующий сезон его в ней не будет – слабоват он для такого дела. Вот и теперь – всего и везения, что от дождя увернулся, другой бы отмахнулся и забыл, а у него радость через край хлещет и разговоров на неделю. Болтовня журчала, как дождевая вода, и Михаил не обращал на нее внимания, пока она не прекратилась. Заметив, что из привычного шума выпал какой-то звук, он насторожился. Паршин продолжал стоять буквой «Г» и, задрав голову, смотрел на него, скорее всего поджидая ответ на свой вопрос.
– Что ты сказал? – переспросил Михаил.
– Я говорю, ты выехать не успел или как? Почему на базе?
«И этот сует свой нос», – обозлился Михаил, а вслух добавил:
– А почему ты не тормознулся, когда мимо шпарил?
– Когда? – искренне изумился Паршин.
– Перед началом дождя. Струсил?
– А где ты был? – Он выбросил истертый пучок и, стараясь ступать на чистые места, подошел к Михаилу.