А ящерица все не уползала и с прежним удивлением пялилась на него, разве что цветом стала немного водянистей. Ее рыльце едва не задевало нос Михаила. Он повернул голову, но пресмыкающееся успело перебежать на другую сторону и уже поджидало его, опять в каких-то сантиметрах от лица.
Михаил так и не понял, спал он или нет, когда пришли от Кондратьева. Стоило дотронуться до одеяла, и он сразу вскочил. Посыльным был доктор.
– Шеф требует, – сказал он.
Надевая брюки, Михаил запутался в штанинах и, сделав несколько клоунских судорожных подскоков на одной ноге, снова плюхнулся на койку.
– Вставай, нечего рассиживаться. Шеф не в духе и велел поторопиться.
Михаил только усмехнулся в ответ. Взяв рубашку, он понял, что одежда еще не просохла. Все его «приданое» умещалось в рюкзаке и портфеле – рабочая и выходная пара. Чистое складывалось в портфель, но раздраженная рука почему-то схватилась за рюкзак. Он вытаскивал тряпки одну за другой, но попадались не те, которые нужны, он совал их обратно, и лишь когда белая рубашка с большим пятном попалась на глаза в третий раз – вывалил содержимое рюкзака на кровать и отобрал подходящее. Доктор нервно топтался рядом и все поторапливал.
– Иди, кто тебя держит, или боишься, что без тебя дорогу не найду?
– Мне приказано привести.
Никто ему, конечно, не приказывал, просто хотел поиздеваться, отомстить за прежние шуточки.
На улице Михаил пожалел, что надел на себя все сухое. Туча так и не сдвинулась с места, а в сумерках казалась еще темнее и ниже. Доктор пропустил его вперед и шел словно конвоир.
– Вот, Олег Михайлович, доставил голубчика, – отрапортовал он и подтолкнул шофера к Кондратьеву.
– Поосторожнее, парень. – Михаил резко двинул локтем, надеясь достать живот конвоира.
– Садись, – указал Кондратьев на стул, – а ты, док, свободен, мы тут как-нибудь разберемся.
Михаил злорадно оглянулся. Доктор понял, что он лишний, но уходить не спешил, пытался сохранить достоинство, он вроде и улыбался, но было в улыбке что-то мстительное, намекающее на очередную, более выгодную для него встречу. Однако, несмотря на все старания, вид у доктора был пришибленный. И это обнадежило Михаила. Неожиданно для себя он успокоился и даже уверовал, что ему все простится. А когда Кондратьев, устав от их игры в гляделки, кивнул доктору на дверь, Михаил осмелел окончательно.
Кондратьев сидел в своем любимом кресле и курил.
О председательском кресле ходили легенды. Все рассказы об артели начинались с него. Даже музыканты из городского ресторана знали, что Кондратьев привез его в артель с первым бульдозером и только после кресла стал завозить основное оборудование.
– Ну, давай рассказывай, – предложил председатель, но слушать, похоже, не собирался. Интересовало его совсем другое. За окном кучка старателей спускала металлические листы для грохотов. Мужики налегали на ломы, и в открытую форточку влетало: «Раз, два – взяли, а ну еще разок, и – раз, два…»
Михаил ждал.
– Так в чем же дело? В окно нечего заглядывать, там для тебя ничего интересного нет. Рассказывай, как ты дошел до жизни такой.
– А что рассказывать, ты же знаешь «тещин язык».
– Как не знать, знаю – злой, ну и что дальше?
Еще на улице, когда доктор уверенно вел его на председательский суд, Михаил решил рассказать обо всем начистоту, и пусть Кондратьев думает сам – ему сверху виднее. Все расскажет, ничего не утаит, единственное, о чем попросит перед этим, – выставить доктора, при нем было стыдно. Но просить не пришлось. Кондратьев избавил от лишних унижений, подал надежду, совсем было уж раскисшему штрафнику. Но с надеждой вернулась воля, и уже не хотелось сдаваться без боя, захотелось попробовать выпутаться с меньшими потерями.
– В дождь попал.
– Ай-яй-яй! – Кондратьев даже привстал от такой наглости. – Какой несчастный. Так знай, что я только сейчас проскочил через «тещин». Мало я, следом за мной груженая машина прошла, и не наша, а рудниковская. На их водилу смотреть противно, хуже нашего Паршина. Я и к твоему «Уралу» спускался, видишь, как уделался. – И он показал на перепачканные брюки. – И место посмотрел, где ты с дороги вылетел.