— А я думаю, что вы прекрасны. Но… — И Клод воздел руку жестом императора. — Беда в том, что о том, насколько вы прекрасны, вам мало кто говорил. Как может женщина излучать красоту, если она не слышит частых комплиментов? Вы были так красивы в тот вечер на своей вечеринке при свете костра, но сейчас вы даже лучше — с блестящими мягкими волосами и в таком элегантном платье!
Клод обнял ее и потянул за собой на диван:
— Сейчас посидите здесь спокойно, пока я буду рассказывать вам, как вы прекрасны.
Нелл издала нервный смешок. Здравый смысл ей подсказывал, что ей следует отказаться и сесть на одно из кресел, расставленных по комнате, и интеллигентно беседовать о Роберте Луи Стивенсоне. Но здравый смысл говорил очень тихим голоском в сравнении с громкими требованиями ее грешных чувств! Клод же был мужским подобием сирены, и устоять против его призыва было не в ее силах.
Вначале его подход напоминал действия героя Барбары Картланд и был такой же сладкий и отравляюще-дурманящий, как вино, выпитое ими.
Описание ее достоинств Клод начал с кончиков пальцев на ногах, освободив их от черных вечерних туфель от «Чарльза Джордана», перейдя вверх к коленям — шелковистым от светлых чулок тончайшего плетения от «Кристиана Диора»; обратив особое внимание на бедра, где он насладился изучением прекрасных застежек от пояса для чулок от «Жанет Реже», только потом перейдя выше, на спину, где без всякого затруднения расстегнул молнию на элегантном платье от «Стажевского».
— А это слишком прекрасно, чтобы разглаживать, — проворковал Клод, целуя Нелл в ямку на шее, и от этого поцелуя она пришла в восторг и потеряла самообладание. — Его лучше снять, чтобы мы смогли насладиться красотой нового атласа и кружева.
После того как платье было снято, Нелл потеряла чувство времени и пространства и погрузилась в наслаждение. Какое блаженство, когда восхищаются стройными бедрами и плоским животом (а скольких усилий ей это стоило!). Она наблюдала за ним, совершенно загипнотизированная, — как он нежно скатил вниз, к лодыжкам, чулки и, пока их скатывал, покрывал поцелуями оголявшиеся ноги. (Мысленно Нелл отдала должное бритве Финеллы, благодаря которой, хотя бы на несколько часов у нее сделалась гладкая кожа.) Боже, как он был прекрасен! С этими жесткими черными волосами и аристократическим профилем! Когда Клод снял чулки и поцеловал каждый пальчик на ногах Нелл, она дрожала от предвкушения. Она была уверена, что никогда ей не будет так хорошо, как сейчас.
За все это был ответственен «сотерн Шато д’Икем». Нелл беспрерывно думала, что то, что он делает, — безответственно, неблагородно или, с ее стороны, даже чудовищно. Ее не беспокоило (а его и подавно), что они предали гостеприимство Финеллы, обманув ее доверие в ее собственной гостиной, на ее собственном диване, даже не задернув занавесок… Эта последняя деталь придавала всему происшествию как бы некую пикантность. Нелл внезапно представила, как Длинный Джон Сильвер, спрятавшись среди веток высокого дерева в саду через дорогу, изображает Подглядывающего Тома. Как старый озорник насладился бы таким зрелищем! К тому времени, как Клод серьезнейшим образом занялся воспеванием ее груди, двигаясь медленно вниз по ее стройному белому телу, и снял полоску атласа устричного цвета, из гостиной решительно ушла Барбара Картланд.
— Знаете, я ничего не имею против, — весело сказала Финелла. — Я знаю, что это должно было произойти… Вот это, я думаю, вам пойдет.
Нелл молча взяла протянутый ей кашемировый свитер.
Она чувствовала себя не в своей тарелке с той самой минуты, как встретилась с Финеллой за завтраком. Что она могла сказать? Она вела себя как последняя тварь — если говорить правду. И даже хуже! Проститутка контролирует свои действия, делает все осознанно, и ей за это платят. А она не устояла перед соблазном Клода, как школьница, принявшая сладости от незнакомца, и нужно признать, что эти самые сладости были даже вкусней оттого, что были украдены. Во время бессонной ночи на ум Нелл (как в насмешку), пришли сданные на «отлично» экзамены по немецкой литературе. Она стада Маргаритой, а Клод — Фаустом, по Гете, и хотя его чары нельзя назвать дьявольским подарком, он, без сомнения, умел соблазнять. Как часто Нелл посмеивалась, обсуждая со своими приятелями-соучениками немецкое слово, обозначавшее «совращение» — «Ферфюрунг». В гостиной Финеллы, на диване Финеллы, произошел классический случай «совращения благодаря умению»!