Она смогла, и еще одна влажная, снежно-белая лепешка села на рыжие волосы Калюма.
— Ты, маленькая крыска, — пробормотал он, быстро вскочив. — За это получишь.
Они с Джинни, починив в кухоньке коттеджа старую угольную печь с духовкой времен короля Эдварда, проводили многие часы, посещая антикварные лавки в поисках кухонной утвари и различных хозяйственных приспособлений. Сейчас Калюм подскочил к каменному горшку с деревянными ложками и другими предметами и, выхватив, что попало под руку, угрожающе выдвинул свое оружие, а Джинни, взвизгнув, бросила взбивалку. Лицо Калюма озарилось радостной улыбкой, так как она отступила, а он ее настигал; тогда она пробежала через дверь в комнатку коттеджа, превращенную ими в спальню.
Выбранное Калюмом орудие наказания представляло собой деревянную лопатку, длиной приблизительно с черпак, с ручкой из цельного куска дерева, вырезанной на конце в форме чертополоха. По-шотландски ее называли «спертл», и этот инструмент использовали во всяком старинном коттедже, чтобы на очаге ею размешивать овсяную кашу.
Джинни захихикала, когда Калюм взмахнул своей лопаткой и толкнул ее на кровать. Потом перекатил ее, разложил на колене и стал небольно бить ее по заду лопаткой.
— А вот это — твой десерт, — с удовольствием воскликнул шеф-повар, задирая ей юбку платья, чтобы цель была доступней. Перед ним в слабом свете, проходящем через переплетчатые маленькие окошечки, показались круглые ягодицы, не прикрытые кружевным нейлоном. Джинни боролась ногами, но только для вида. В эту игру они с Калюмом с наслаждением играли и раньше.
— Признаешь вину? — допытывался он, продолжая хлопать лопаткой, а другой рукой почти сняв с нее через голову платье и подсунув потом руку под резинку трусиков.
— Нет и нет, — верещала Джинни, возбужденно поеживаясь.
— Тогда ладно! — Калюм дернул за резинку и обнажил ягодицы, слегка порозовевшие от ударов лопаткой. Он возобновил наказание, едва к ней прикасаясь, и ее крики были следствием удовольствия, а не боли. Калюм почувствовал, что при виде ее наготы джинсы становятся ему маловаты. Наконец он выдохнул: — Сейчас признаешь? — и наклонился поцеловать ее шею сзади. — Сварим овсяную кашу?
Джинни повернула голову и вопросительно расширила зеленовато-карие глаза:
— Ты знаток. Для этого взял лопатку?
С радостным возгласом Калюм перевернул ее, бросив спиной на кровать, и быстро стянул с ее ног трусы. Она, сняв через голову платье, беззаботно отбросила его, наблюдая, как он расстегивает пояс и перешагивает через джинсы. «При таком золотом освещении Джинни выглядит маленькой, цветом похожа на сливки, вся кругленькая, ну просто сдобная булочка, обсыпанная рыжевато-золотистыми волосками, посыпанная шоколадными веснушками», — подумал Калюм.
Он отбросил лопатку и теперь волнообразным движением сбросил трусы.
— Эта лопатка нам не понадобится, — охрипшим голосом сказал Калюм, наклонившись над своей возлюбленной.
Джинни повела глазами вниз по его животу, а затем — по предмету мужской гордости.
— Так я и поняла, — проворковала она, вся в ожидании, подвигав бедрами. — Похоже на то, что твоя все перемешивает гораздо лучше.
— Теперь подставляй горшок, милая, и я сразу же примусь мешать! — сказал он, ласково опускаясь на нее, а она приветствовала это с радостной готовностью.
Попозже, когда горшок закипел и остывал, Калюм почувствовал в волосах лепешку взбитого белка, которая и явилась причиной всего этого возбуждения. Сейчас она растеклась и застыла, но он собрал ее двумя пальцами, положил на язык, распробовал и, дразня Джинни, почмокал губами.
— Вот что я скажу тебе, моя маленькая австралийская повариха, — сказал Калюм, усмехаясь и дотрагиваясь до нее пальцем (а она лежала, свернувшись, как кошечка, на другой руке). — В этой «Павловой» уксуса многовато!
Сайнед и Элисон уезжали — закончилась неделя их пребывания, и мачеха была так рада, что у нее подобрался животик и легче стала походка, что Тэлли почувствовал, что неспособен раскаиваться в том, что с радостной готовностью несколько сотен фунтов он в счет добавил. Элисон тоже выглядела намного жизнерадостней и более спокойной, чем по приезде.
— Мне здесь очень понравилось, — поведала она Энн, когда подписывала чек. — Как вам всем повезло работать в таких чудесных условиях. Я в Университете о вас расскажу.
Услышав это, Тэлли подумал: «Надеюсь, она не расскажет там, сколько заплатила. Когда обнаружат, каков настоящий тариф, преподаватели чрезвычайно огорчатся».