— Просто я хотела немного поболтать, дорогая, перед тем как мы спустимся на обед. Ты можешь одеваться, пока мы разговариваем, я не возражаю. И Дональда, придвинув одно из кресел Нелл, покрытое лоскутным покрывалом, села в него.
«Ты не возражаешь, а я против», — думала Нелл, которая все еще была в свободных белых хлопчатобумажных брюках и рубашке в форме буквы «т», которые надела для стряпни. Под пытливым взглядом матери Нелл чувствовала себя очень неловко, как всегда чувствовала себя в одной из тех общих примерочных при магазинах одежды, где девушки с безупречными фигурами, полуобнаженные, вздыхают со стоном, что не могут втиснуться в десятый размер, тогда как она рылась в одежде, пытаясь запрятать все свои излишки на талии в одежду огромного размера, которую разыскала.
— Несколько минут у меня есть до того, как переодеться, — громко сказала Нелл, все еще неловко сидя на краю кровати. — О чем ты хотела со мной поговорить?
Дональда с выражением глубокого участия наклонилась вперед, положив локти на закрытые бархатом колени, даже в брюках пристойно сдвинутые вместе.
— С тех пор как я приехала, мы не были с тобой ни минуты наедине, дорогая, и я просто хотела узнать, счастлива ли ты, дорогая. Это такая огромная перемена в твоей жизни, и мне хотелось бы знать, чувствуешь ли ты, что поступила правильно.
Нелл вздохнула и закрыла глаза.
— Честно говоря, мама, у меня не было ни минутки подумать даже о том, что надеть сегодня вечером, уж не говоря о том — счастлива ли я или нет. Я подумаю об этом, когда откроем гостиницу и дела пойдут гладко — если такое когда-нибудь будет!
— Но я беспокоюсь о тебе, дорогая. Ты здесь изолировала себя от всего и так много на себя взвалила, наверняка тебе лучше работалось с теми интересными людьми на телевидении, да еще имея массу друзей в Лондоне?
— Честное слово, мама, у меня — все прекрасно, — заверила ее Нелл. — Признаю, я устала, но как только мы откроем гостиницу, я смогу немного передохнуть. Это были самые изнурительные шесть месяцев в моей жизни, но дело того стоит, верно ведь? Конечно, ты не видела это место до того, как мы его купили, но представить ты можешь, сколько тут всего надо было сделать.
— Ну, а ты прекрасно не выглядишь, — искренне сказала ей Дональда. — У тебя под глазами мешки, болезненный цвет лица, и я вижу, что ты даже прибавила в весе, хотя как тебя угораздило поправиться, когда ты много работаешь, я просто не понимаю. Ты выглядишь так, будто поставила на себе крест, Нелл.
— Господи, мама, большущее спасибо за критику, — фыркнула дочь. — После твоих слов мне кажется, что я стою миллион долларов.
В теперешнем состоянии духа Нелл была слишком взволнована, чтобы пропустить мимо ушей замечания матери, как она обычно пыталась делать.
— Видишь ли, у меня в голове мысли о сотне важных вещей — тут не до блеска в глазах, не до сияния кожи и не до фигуры. Когда же ты, наконец, поймешь, что я не Синди Кроуфорд? Я же знаю: все, что для тебя очень важно, для меня совсем не имеет значения!
Дональда нервно кашлянула, подняв ко рту свою тонкую руку с ногтями, покрытыми жемчужным лаком. Она выглядела страдающей.
— Что для меня очень важно — это твое счастье, Нелл. Такого рода дело подходит для Тэлли, он привык работать с большими деловыми концернами, а ты другая. Ты нежная душа, любишь готовить. Тебе надо выйти замуж, родить детей, не стараясь быть напористой и самоуверенной. Это тебе не идет.
— Что же, поздновато сейчас об этом думать, мама, даже если ты права, а ты не права.
Нелл поднялась, нехотя ступая на ноги, чувствуя при этом боль в каждом суставе ступней.
— Очень приятно, что ты обо мне волнуешься, на самом деле — приятно, но теперь я уже девочка большая, и не только в том смысле, что ты имеешь в виду. Я должна доделать и закончить то, что начала. Что-то я не помню, чтобы ты когда-нибудь прежде рекомендовала замену пеленок-распашонок как достойное занятие… Я извиняюсь, что не была такой дочерью, которая тебе могла бы нравиться, но уж во всяком случае — я не наркоманка и не живу на берегу Темзы в картонных коробках.
— Но я не хочу, чтобы ты менялась, дорогая, — сказала Дональда, ресницы которой, накрашенные дорогой тушью, заблестели от слез. — Просто я хочу, чтобы ты была счастлива, и боюсь, что ты никогда не обретешь счастье, затерянная здесь, какое бы это ни было прекрасное место.
Нелл еле сдержала готовые вырваться слова возмущения и, наклонившись, ласково положила руки на плечи матери.