И, отогнав прочь мысли о Талиске, он достал с полки потрепанный томик поэзии, который всегда держал под рукой. Если бы кто-нибудь спросил Алесдера, что поддержало его после смерти жены, то он бы ответил, что поэзия Нормана Маккрэйга. Каким-то образом поэт, который сам пережил такую потерю, в поэме, названной «В память», передал печаль Алесдера выразительными словами.
Казалось, смерть жены — это вечный барьер между ним и остальными людьми; бесконечная боль, которая не оставляла его ни днем, ни ночью. Но страдание стало не таким непереносимым. Постепенно душевная боль притуплялась. С каждым днем воспоминание о смерти жены все более размывалось в сознании Алесдера. Это было всего-навсего незаметное для него действие времени.
Никто так, как Алесдер, не принимал близко к сердцу открытие Талиски — он хотел, чтобы оно прошло как по маслу, а весь проект оказался успешным. Отель и его хозяев он поставил высоко в своем приоритетном перечне клиентов; они разместились в одной графе с делами по плохому обращению с детьми и несколькими заявлениями рыбаков о компенсации. Алесдер всегда старался строго следовать букве закона, но неизменно этим клиентам уделял чуть больше внимания, чем другим. Вот почему он был так расстроен, что не смог убедить шерифа Фаркгарсона в том, что Маклины оказались перед дилеммой.
Тэлли бросил телефонную трубку, все еще громко «бормоча» о шерифе. Он сердито посмотрел в окно — на улице ярко светило солнце. «Что толку от этой погоды, если у богатых и привередливых гостей Талиски удовольствие будет испорчено еще до того, как они ступят на порог этого отеля?»
— Половина удовольствия заключается в хорошей дороге к острову, — жаловался Тэлли Энн, которая здесь была единственным свидетелем, тогда как остальные сотрудники отеля слонялись по Талиске с тех пор, как сюда прибыли путешественники.
— А сейчас эти чертовы таксисты начнут отказываться проезжать через ворота, с тех пор как прошел слух о том, что обокрали фургон мясника.
Позавчера четверть говяжьей туши исчезла загадочным образом, пока мясник ждал, когда откроют ворота, а его внимание отвлекали дети, визжа и стуча в окно, гримасничая и делая неприличные жесты.
— И это еще одно дело, которое мы не можем возбудить, потому что нет других свидетелей — только эти проклятые отродья, которые наплетут чепухи, но не скажут правду! — воскликнул Тэлли.
— А я-то удивлялась, почему прошлым вечером от костров в лагере доносились такие запахи, что слюнки текли, — прокомментировала Энн. — Вечер был такой прекрасный, и я пошла на берег прогуляться. А запах мяса, которое жарили на углях, даже перебивал вонь от стока в Килиш.
Рассказывая это, Энн тайком почесывала покусанные насекомыми ноги. Вечер был такой прекрасный, что она рискнула пройтись с голыми ногами и стала жертвой каких-то летучих кровососов.
Тэлли снова потянулся к телефону.
— Если закон настаивает, чтобы я был ослом, я приглашу писак. Может, это испортит наш имидж, но на эту историю бульварные газеты набросятся — уверен. Особенно сейчас — когда у них нет ничего «жареного» политического. Мы, может, потеряем несколько гостей, которых стесняет камера, но зато о Талиске узнает вся страна.
Тэлли позвонил во вторник. К среде «Оссиан» забили до отказа репортеры, а журналисты заполнили лагерь путешественников и гостиницу. Нелл разъярилась из-за того, что фотографы и телевизионщики передвигали мебель и набросали во всех комнатах окурков, а она с командой уборщиков навела в них безукоризненный порядок к приему первых гостей на уик-энд. Но Тэлли и слышать ничего не хотел.
— Это же будет неслыханная реклама! — уверял Нелл брат. — У нас такого шанса больше не будет, а с паршивой овцы хоть шерсти клок, так и с этого грязного сброда.