— Дядя Федя, я вас за одну вещь очень хотел поблагодарить. — Морошкин спустил ноги на пол, не спеша выпрямился и стал заправлять одежду. — Такую доброту даже по отношению к самым близким людям не всегда проявляют.
Это за какую же вещь? За какую доброту? Я тебе вроде ружья еще не дарил для самообороны? — Борона задумчиво осмотрел палату: здесь стояло еще две кровати, но больных в помещении не было. — Нам бы для приюта пары таких палат вполне хватило.
— За то, что вы врачам денег дали, чтобы они ко мне внимательней относились. — Морошкин благодарно улыбнулся. — Они за мной действительно как за родным человеком ухаживают.
— Я — денег? — Борона поднял свои густые темные брови. — Да не давал я никому никаких денег! Сынок, я человек, наверное, достаточно добрый, но денег-то, факт, никому не вручал. Вот тебе крест! И в мыслях не было! У тебя маманя — человек известный, друзья у нее тоже люди влиятельные, я думаю, этого бы вполне хватило для нормального отношения. А деньги? Не знаю… А кто сказал?
— Да меня просили не говорить. Я уже слово дал. Не могу. — Павел беспомощно развел руками. — Но люди надежные, шутить не станут.
— Ладно. Вопрос не повторяю. — Борона обнял юношу. — Держись, герой! Твой обидчик уже в аду кочевряжится!
— Да я слышал по радио. — Морошкин кивнул в сторону старого приемника, покоившегося на тумбочке возле его изголовья. — Как вы думаете, всех этих бандитов Скунс перебил?
— А вам не кажется, молодой человек, что знаменитый господин Скунс — такой же обобщенный образ, как Людоед Питерский? — Данилыч уже шел, прихрамывая, к дверям. — Знаешь, я очень давно понял, что людям свойственно придумывать себе кощеев и донкихотов. Все. До свидания.
— Всего доброго, — отозвался юноша. — До встречи.
Федор Данилович вышел во двор и осмотрелся. Он хорошо знал эту больницу и даже проходил в ней после института практику. Лет двадцать назад появилось партийно-правительственное решение о глобальном расширении существующих больничных пределов. Вскоре по соседству на больничном пустыре начал расти новый корпус. Здесь собирались расположить, как тогда было принято, «самый крупный и самый современный в мире» кардиологический центр. Когда ситуация в стране (или в том, что от нее осталось) резко изменилась, всяческое финансирование постепенно полностью прекратилось. У администрации больницы не было средств на охрану объекта, и за несколько лет железобетонная композиция превратилась в руины. Впрочем, это не мешает местным жителям по инерции называть незавершенный гигант социализма «институтом сердца», словно бы достраивая в воображении то, что уже вряд ли когда-нибудь достроят.
Борона знал «институт сердца» еще и потому, что часто вылавливал бродяжничающий здесь безнадзор. У этого места уже давно сложилась дурная репутация. Кого только не привлекали бесхозные руины! Днем здесь назначали стрелки криминальные группировки, а собаководы, под свист бандитских пуль, натаскивали бойцовых псов. С наступлением вечера сюда водили клиентов окрестные проститутки, а из облюбованных щелей за их «работой» наблюдали сексопаты и завсегдатаи интернетовских порносайтов. Ночью в уцелевших подвалах обустраивали для себя ночлег бомжи, а сатанисты вершили в потаенных местах таинственные ритуалы.
Федор Данилович знал об этом месте и из репортажей телевизионной звезды Лолиты Руссо, симпатичной дочери одноклассника жены, Стаса Весового, которого, когда он уволился из армии, Борона устроил на работу к Сергею Плещееву, имеющему также по-своему знаменитую охранную фирму «Эгида-плюс», которая, по слухам, граничащим с фактами, как раз и специализировалась на зачистке славного града Петра от вопиющего криминала, почему-то (неразрешимый вопрос!) недосягаемого для правоохранительных органов. Вообще, Федор уже не раз убеждался в том, что мир тесен и возможны самые невероятные сюжеты, когда оказываешься совершенно неожиданным, буквально фантастическим образом знакомым с совершенно невероятными для твоей судьбы персонами.
Борона еще раз посмотрел на невоплощенный «институт сердца» и уже собирался идти к своему автобусу, запаркованному за территорией больницы, когда различил мужской голос: «Здравствуйте, Федор Данилович!» Врач оглянулся и увидел в метре от себя воспаленное лицо, омраченное свежими грубыми швами. Изуродованное лицо принадлежало невысокому худощавому мужчине в брезентовой плащпалатке, которую так любят использовать отечественные рыбаки.
— Здравствуйте, простите, не припомню ваше имя-отчество. — Федору хотелось внимательней вглядеться в лицо опознавшего его человека, но он полагал, в данной ситуации это может показаться бестактным, поэтому Борона довольно неопределенно уставился несколько поверх головы окликнувшего его мужчины. — Что с вами случилось?