— Наверное… — Федор благодарно посмотрел на калеку. — Спасибо вам за помощь!
— Да что вы! — Петр произнес это без видимого кокетства, словно речь шла об одолженной сигарете. — Ладно. Я пойду. У меня процедуры. До свидания.
— Всего самого наилучшего! — дружелюбно отозвался Данилыч. — Вы знаете, если вам потребуется какое-то участие в отношении… врачебной помощи…
— Что вы, что вы! — Мужчина отрицательно поводил в воздухе рукой. — В этом плане у меня все в порядке.
Как только новоявленный благодетель скрылся за углом главного здания, Борона тотчас устремился к черному ходу и вскоре стоял в коридоре отделения лицевой хирургии. Здесь он знал всех старых работников, которые в последние годы в большинстве уволились в поисках лучшей доли. Неожиданно он увидел Корнея, что служил в здешнем морге и слыл личностью подавленной и безвольной. Для Федора этот человек был не совсем понятен: работая в морге, он должен был иметь приличные деньги, но вот куда Ремнев их девает, оставалось загадкой. Семья Корнея, оставшаяся без жилья по вине одного из сожителей бывшей жены Ремнева Антонины, ютилась у матери Антонины, завсегдатая Козьего рынка бабы Фроси. Ни Антонина, ни дети, а их было двое, сын и дочь, не воспринимали Корнея не только как главу семейства, но, кажется, и вообще как человека. Ходил Ремнев всегда в каких-то отрепьях, хотя бродили слухи, что у него наличествует роскошный автомобиль, а также элитная квартира. Что являлось в судьбе этого приземистого и нервно-улыбчивого человека правдой, а что вымыслом, Данилыч не знал, да у него, кажется, и не было особой нужды это выяснять.
— Здравствуйте, Федор Данилович! — Корней попытался сосредоточить свои глазки, прочно вмятые под выдающимся лбом, но они, как всегда, пребывали в суетливой подвижности, напоминая жуков-плавунцов, снующих в прозрачной толще водоема. — Вы чего это по нашу душу?
— Здравствуй, голубчик! — Борона подумал, что его собеседник, благодаря своему атавистическому и очень выразительному лицу, вполне мог бы стать прототипом для героя какого-нибудь комикса. — Послушай, ты тут всех знаешь, у вас на лицевой лежит мужчина лет тридцати пяти — сорока с обожженным лицом и солидным шрамом, — кто таков?
— А я не знаю такого! — услужливо доложил Ремнев. — А вон Куприяновна идет! Слышь, Куприяновна, у вас мужичка лет сорока с обожженным лицом и шрамом через всю щеку не найдется?
— Да нет, товарищи, такого нет, — откликнулась Куприяновна, приближаясь к стоящим и показывая темно-вишневую гемангиому, оккупировавшую ее левый глаз и щеку. На ее ногах в дешевых штопаных чулках, словно наросты на древесных стволах, выперли варикозные вены. — До сегодняшнего дня, по крайней мере, не поступал.
— Говорит: не имеется, — продублировал санитар ответ пожилой медсестры, словно переводчик. — Да нет, Федор Данилович, и я такого не припомню.
— Да у нас всего-то два человека осталось: женщина и паренек. У нас ведь уже ремонт полным ходом идет, мы и так никого не принимаем! — Куприяновна отвечала с чувством обиды, очевидно предполагая, что ситуация, благодаря именно этой случайной встрече, может вдруг резко измениться и отделение вновь наполнится больными. — А кто вам сказал, что он у нас?
— Да это, наверное, ошибка. Извините. Всего доброго. — Борона развернулся и пошел к дверям. — Спасибо, Корней, за помощь. До свидания.
— До свидания, Данилыч. — Ремнев первобытно улыбался, поглядывая поочередно то на педиатра, то на медсестру. — Если что понадобится, всегда к вашим услугам!
— Надеюсь, в ближайшее время не понадобится! — громко ответил Федор уже с лестничной площадки.
Ступая по стертым от времени ступеням, он пытался угадать, кто же этот таинственный благодетель, который зачем-то скрыл свое лицо за накладным шрамом и высококачественным гримом. И кто дал денег врачам ради здоровья Паши Морошкина? И нет ли между этими событиями, а говоря определеннее, доброхотами какой-либо, возможно самой тесной, связи?
Глава 11. Совсем одна
Смерть Вершкова не огорчила Ангелину Германовну, она ее испугала: если уж таких людоедов истребляют, то что же с ней могут сделать?! Смерть дочери, известной всему свету под дурацким псевдонимом Ляля Фенькина, привела Ангелину Шмель в отчаяние, почти убила! Женщина вновь и вновь представляла себе гибель своего единственного ребенка и чувствовала, что это она сама каждый раз мучительно страдает и умирает.
Во что же вляпалась ее маленькая дуреха? Ну чего ей еще не хватало? Слава, деньги, муж — авторитет, отец — законник, что еще надо? Ну кто, кто мог поднять руку на певицу? Она ведь не мафиози, не злодейка; ну покалывалась, и Ангелина знала это, и не единожды выговаривала доченьке, и к врачам ее таскала, — да что там врачи, от этой беды еще никого не избавили!