Тогда их отряд был дежурным, и это давало право пройти на служебную территорию, где жили работники лагеря и стояли всякие малоизвестные им строения. Подопечная сказала, что уже не раз залезала с девчонками на чердак, откуда можно было «сечь» за парнями.
В том возрасте, а было ей лет двенадцать, Ангелина действительно очень интересовалась тем, «самым главным», что отличает мужчину от женщины. Она знала, что это «главное» есть у ее отца, она даже несколько раз заставала его абсолютно голым и восприняла то лишнее, что росло у него внизу живота, каким-то болезненным наростом. Однажды Ангелина с изумлением запечатлела, как у пьяного отца из его воспаленного нароста била упругая, похожая на латунную проволоку струя. Она ни разу не говорила об увиденном ни с матерью, ни с подругами, а пыталась укрепить свои знания за счет листания учебников для старших классов и анатомического атласа, который хранился у них дома на застекленной полке.
— Иди за мной, только очень тихо и осторожно, — скомандовала Зинка и взяла Ангелину за руку. Они двинулись по чердаку к столбику света, восставшему где-то на краю помещения. — Мальчишки говорят, что это они проковыряли, чтобы за нами подсматривать.
Когда они оказались над источником мутного света, Зинка осторожно опустилась на колени, оттопырила зад и сунула лицо чуть ли не в уголь, которым был засыпан чердачный пол. Шмель стояла в полумраке и высматривала на потолке дырочки, через которые пробивался дневной свет. Они лучились, как звезды в ночном небе.
Зинка оторвала свое лицо от бреши в полу и заговорщицки посмотрела снизу на подругу. Шмель опустилась на корточки и заняла место для подглядывания. Внизу клубился плотный пар, а сквозь него угадывались мальчишеские тела. Иногда облака рассеивались, и тогда парней было видно целиком: они мылили свои совершенно голые, загорелые тела с белой полоской на бедрах, болтали и смеялись. Ангелине казалось, что она попала в сказку: ей было интересно и тревожно, — а вдруг сейчас кто-нибудь застукает их здесь, на чердаке, и каким тогда позорным скандалом все это может завершиться?
Сквозь дыру обозревалась только часть бани, где мылись четверо мальчишек. Среди них Шмель узнала Стаса Весового и ухмыльнулась про себя, отметив, что из всех парней у него самый маленький «стручок», как она называла те штучки, которые болтались у парней под животами.
Насмотревшись, Ангелина уступила место подруге, которая припала к дыре, словно изнуренный жаждой странник к долгожданному роднику. Ангелина подумала, не закончить ли ей сеанс, как вдруг Подопечная нащупала ее ногу и нервно сжала лодыжку своей теплой и влажной рукой. Это движение означало, наверное, сигнал к началу подглядывания, но Шмель мгновенно ощутила совершенно новое, сладостное чувство, — ее словно ударило молнией удовольствия, она чуть не потеряла сознание и чуть не закричала. «Что же ты натворила, Зинка? Зиночка!» — едва не спросила пошатнувшаяся Ангелина.
Словно во сне, девочка заняла свое место над дырой и увидела, что вместо их малолеток в поле зрения попал вожатый первого, самого старшего отряда, который в этом году уже закончил школу. Вожатые обычно помогали мыться пионерам. Так было и у девчонок, когда сисястая вожатая, не снимая купальника, наблюдала за их мытьем. Когда воспитанники, которых уже ждал в раздевалке воспитатель или физрук, выходили из мойки, имел право раздеться и помыться вожатый.
Этот черноволосый парень, наверное, недавно начал мыться, потому что еще только намыливал длинную мочалку с петлями на концах. Признаться, Ангелине даже не верилось, что она видит все это наяву: вот он положил мочалку на табуретку, а сам лег на деревянный топчан, словно специально давая подробно разглядеть ту часть тела, которая больше всего интересовала затаившихся девчонок.
Шмель сразу заметила, что у этого парня вместо стручка форменная сарделька, да и под ней не тот грецкий орех, что у их сверстников, а целый мяч от большого тенниса. Но как здорово ей только что было, когда Зинка взяла ее за ногу, и что сделать, чтобы это повторилось? Сознаться во всем подруге? Попросить еще раз попробовать? Да нет же, стыдно, — засмеют! Опозорят! И она тогда никому ничего не сказала. Вот дура! Чего было бояться-то? Да Зинка бы наверняка ей ни в чем не отказала и сама бы еще попробовала, что это такое — оргазм у ученицы средних классов.
Конечно, нынче другие времена и другой расклад. Тот же Витька Сучетоков ей сколько раз рассказывал, как строго охраняются права сексменьшинств на Западе: попробуй только тронь! Сама она не может этого утверждать, потому что не знакома по этой теме ни с одним документом, но Носорог хвастался, что если там кого-нибудь обзовут за его ориентацию или просто не пойдут навстречу его намерениям (да-да, Витька утверждал именно это!), то за такое попрание прав человека нарушитель может и под штраф попасть, и даже в тюрьму залететь. Вот это демократия! А у нас? Скажи кому, что ты лесбиянка или гомик, — с говном сожрут! Причем в первую очередь не натуралы, нет, — свои! Вот это-то и обидно! Вот поэтому-то все отсюда и линяют, что людям не позволяют быть самими собой. Живи и лицемерь! А она устала, смертельно устала от лицемерия!