Между тем, его рука, которой он пытался дотянуться до Лии, продолжала натыкаться скрюченными пальцами словно на невидимую стену. Боль, до того невыносимая, усилилась многократно.
— Не получается!
В голосе Лея, который вновь становился все более человеческим, слышалось ожидаемое разочарование. Его хватка начала слабеть — получив подтверждение своим опасениям, Предвечный не видел смысла более мучить смертного гостя. Но Лия, которая по-прежнему пыталась дотянуться до дрожащих пальцев Альваха, еще не сдалась.
— Лей! Не смей его отпускать! — она обернулась к роману, который, не в силах удержаться от лютой муки, мотал головой с зажмуренными глазами. — Герой! То, о чем ты думаешь — не подходит! Оно напротив, вызывает противление, ненависть и злобу… Ярость — мужское чувство, Марк! Прошу тебя, вспомни что-то, что тебе бы понравилось в женском бытие! Что могло бы заставить тебя… хоть отчасти… примириться… Ведь было же что-то! Хоть что-нибудь…
Слова Предвечной долетали, словно через вату. Сознание Альваха вновь начало мутиться. Из последних сил выдернув себя из небытия, в которое соскальзывал разум, он отогнал видение перекошенной жестокой похотью морды Седрика Дагеддида. Однако на смену этому полезли другие — еще омерзительнее и гаже. Альвах пытался отторгать от себя воспоминания об унижениях, которые приходилось претерпевать в женской плоти, и которые никогда не могли случиться с мужчиной, неистовом желании вырваться из самого себя, насилии, чинимом над его волей и телом, и раз за разом не находил хоть чего-то, что могло бы послужить в его естестве ключом к темнице Лии…
Хватка Лея совсем ослабела. Предвечный опустил голову. Лия, что долгое время вглядывалась в лицо смертного с неослабевавшей надеждой, сникла. Ее прекрасное лицо исказило отчаяние.
Альвах ощутил это отчаяние даже сквозь двойную защиту ее заточения. Несмотря на туманившую, терзавшую разум дикую муку, он по-прежнему помнил все, что было сказано. И понимал, что держит в руках надежду целого мира — своего мира. Он никогда не мыслил себя вершителем судеб стольких людей, хотя в далеких, забытых юношеских мечтах грезил о том, чтобы сделать что-то великое и полезное для всех. И теперь, когда появилась в этом необходимость…
Разум Альваха отрешился. Внезапно он вновь явственно увидел себя в женском теле, прекрасном теле прекрасной принцессы Марики. Марика сидела на мягким тюфяке супружеского ложа в полутемной комнате, которую освещал только горевший очаг. Возле очага в своем излюбленном кресле была Ираика, которая держала на коленях тяжелый том геттских сказок. Подле нее устроились дети — двое близнецов, продолжателей рода Дагеддидов. Их старший брат, темноволосый Хэвейд, сидел подле матери, прижавшись к ее теплому боку. Рука принцессы Марики обнимала его за плечо.
Ираика подняла голову. Взгляд ее синих лучистых глаз выражал заботу и тепло.
— Ты, должно быть, устала, сестра, — слышала Марика сквозь множество минувших дней. — Ты бледна. Отдохни…
Теплое тело под ее рукой вздрогнуло. Сын тоже смотрел на принцессу, и в его глазах была тревога — тревога за мать.
За мать…
Альвах еще не отошел от этого воспоминания, а перед его взором уже мелькали другие — беззащитные, розовые тельца детей в неумелых руках матери, их бестолковые младенческие улыбки, первые неуклюжие шаги и — радостное лицо Седрика, что часами возился со своим выстраданным потомством в их королевских покоях, мешая жене заниматься с книгами. Потом — сосредоточенное, полное отчаянной решимости лицо маленького Хэвейда, впервые в жизни под присмотром отца и присутствовавшей здесь же матери взявшего в руки меч, конные прогулки молодых принцев в сопровождении родителей, семейные вечера с участием Генриха, Ираики и старого короля, забота старшей принцессы о своей извечно угрюмой «сестре», оружейные забавы с де-принцем Генрихом, искренне изумлявшимся искусности Марики и ее владению мечом и щитом, и даже неуемная, раздражавшая забота Седрика, что укрывал плечи теплолюбивой жены снятым с себя плащом или без нужды, но с искренним желанием помочь подсаживал ее в седло. Чем больше таких воспоминаний проносилось сквозь память романа, тем сильнее в его разум стучалась неприятная, но справедливая мысль — принцессу Марику любили. Ее любили искренно и сильно — ее королевская семья, дети, обожавшие мать, супруг, терявший голову рядом с ней и все велльские подданные. Инквизитора Альваха любила только едва знавшая его девочка Бьенка, любила чисто, но недолго. Альвах всегда был один — и среди легионеров, и с охотниками за нечистью, и даже в служении Храму он по-прежнему был один. Извечное одиночество не уходило на чужих пирах, куда его приглашали волей случая, ни при исполнении страшной и неприятной работы, ни в объятиях хотя бы одной из его многочисленных женщин…