Первая была гостиная, утопающая в тенях, где она проснулась. На изящном столике из красного дерева стояли стеклянные бокалы. Тонкие стулья с витыми ножками были развернуты друг к другу. Все казалось обжитым, но покинутым, как если бы хозяин только что вышел.
Наташа встала. Пол под ногами был гладким, из отполированного камня, и каждый ее шаг отдавался эхом. Она перешла в следующую комнату, библиотеку. Здесь пахло пыльными страницами, воском свечей и старым пергаментом. Книги тянулись к самому потолку.
Третья комната была самой просторной, спальней. Свет здесь был мягким, золотым. В центре возвышалась широкая кровать с темно-зеленым балдахином. У окна стоял письменный стол, заваленный свитками, чернильницами и книгами. Справа потрескивал камин, в котором бушевал живой огонь, бросающий тени на шкуру неизвестного зверя, что лежала на полу.
Именно там она увидела его. Маленького Локи. Это оказался тот самый мальчик, которого Наташа впервые встретила, погрузившись в сознание бога Обмана. Он сидел, скрестив ноги, и держал в руках деревянную лошадку и змею. Его волосы были чуть растрепаны, как будто он только что проснулся.
— Привет, — позвала она мягко. — Помнишь меня?
Он резко обернулся. Игрушки выпали из рук и с глухим стуком упали на пол. Глаза мальчика расширились. Несколько секунд он ее изучал и затем, будто вспомнив, проговорил:
— Я тебя помню… Наташа?
— Да, — она улыбнулась, присаживаясь на мех рядом, чтобы оказаться на уровне его глаз. — Я рада, что ты помнишь.
Он нахмурился, взгляд сдвинулся в сторону. Как же он был похож на взрослого Локи, который причинил так много зла Земле, но при этом лицо его отражало детскую невинность.
— Мне кажется, — с сомнением он склонил голову набок, — я знал тебя и раньше. До этого момента.
— Правда? Все может быть, — усмехнулась Наташа, надеясь, что дитя не вспомнит о том, что было в Нью-Йорке годом ранее.
Она провела глазами по комнате, по вырезанным рунам на раме кровати, по детским рисункам, рассыпанным у камина, по яркому свету, танцующему на лице мальчика. Скорее всего, так выглядела детская Локи, какой он ее запомнил. Но почему Наташа так остро ощущала одиночество?
— Ты здесь один? — осторожно спросила она.
Он пожал плечами, не глядя в сторону женщины и продолжая играть с игрушками.
— Я всегда один. Привык уже.
Где-то в глубине сердца у нее что-то болезненно сжалось. Столько одиночества в ребенке, который прятал его за маской безразличия. Наташа чуть прикусила губу. Локи не казался разговорчивым, но он отвечал, и это уже можно было назвать прогрессом. Она понимала, что должна действовать осторожно, чтобы не спугнуть его, как в прошлый раз.
— Ты чем-то недоволен? — спросила она, аккуратно выбирая тон.
Локи встретился с ее взглядом. Его глаза стали серьезными и необычайно взрослыми. Несколько секунд он просто смотрел, будто решал, стоит ли открываться.
— Нет, — хмыкнул он, а после поморщился. — Я злился. Потом надеялся. Потом перестал.
— И что же теперь?
В тишине повисла пауза. Наташа слышала, как тикает странный прибор на полке у камина. Не то часы, не то музыкальная шкатулка. Она продолжала ждать. Надеясь, что он впервые доверится ей.
— Теперь я думаю, что мне все равно, — наконец, тихо, но с легкой надменностью проговорил Локи. Его голос звучал слишком высокомерно для ребенка, но ей все же казалось, что он сам не до конца уверен. — Это же и есть взросление, да? Притворяться, что тебе все равно.
Удивившись его словам, Наташа не сразу ответила. Тонкая полоска от камина легла на лицо Локи, подчеркивая недетскую твердость. Чуть сладковато пахло древесным дымом: то ли кедр, то ли сушеные апельсины. Но за этим уютом пряталось нечто другое, ненастоящее.
— Мне не с чем сравнивать, — сказала она, понимая, что в ее голосе сквозит усталость. — Я не знаю, что это такое — настоящие родители. Мои были по сценарию. — Горькая усмешка тронула уголки ее губ. — Никто не объяснил, как выйти из роли, когда остаешься одна. Реальность ощущалась так, будто ты все еще говоришь по написанному тексту. Только перед тобой пустой зал. — Она помолчала, опуская взгляд. — Но, знаешь, наверное, еще хуже верить, что роль настоящая. Что ты часть чего-то живого. Что тебя любят. А потом узнать, что ты был просто чужим.