— Это Ольга Геннадьевна Громова?— в трубке воцарилось молчание.
— Да… — прозвучал неуверенный, но чертовски приятный шепот.
— Вас беспокоит майор юстиции Высоцкий Кирилл Андреевич из следственного комитета. В отношении Громова Давида Александровича возбуждено уголовное дело.— говорю я спокойно и уверенно, как удав, завораживающий кролика. Посмотрим, как она держит первый удар.
— А что собственно случилось?— судя по голосу, там – паника, и это забавно.
– Ваш муж обвиняется по части 4 статьи 159 Уголовного кодекса Российской Федерации. Мошенничество в особо крупном размере— думаю, это нокаут для неё.
— Я... я ничего не знаю. Да и не в курсе его дел.
Да, точно нокаут, нужно ее добить и выманить сюда, хочу уже увидеть ее вживую, поиграем немного…
— Тем не менее, вам необходимо явиться для дачи показаний. Сегодня, в 15:00 — произношу я безапелляционно. Хочет она того или нет, она приедет ко мне.
— Хорошо, я приеду к назначенному времени.
Ну вот и отлично, мышка попалась в мышеловку, теперь ей уже не вырваться.
11 глава. Потерпевшая или соучастница?
Я положил трубку и усмехнулся. Голос у неё — как шёпот сквозь зубы, но с ноткой стали. Не та, что сломается сразу. Интересно. Обычно жёны таких, как Громов, либо в истерику бьются, либо в панике сливаются. А эта... держится. Ну что ж, посмотрим, как долго.
Арсений, будто тень, замер у двери, ожидая указаний.
— Всё, свободен, — бросил я, даже не глядя в его сторону.
— Но... а дело? — он не уходил, топчась на месте, как щенок, которому кинули кость, но не разрешили её грызть.
Я медленно поднял взгляд.
— Арс, если ты сейчас же не исчезнешь, я отправлю тебя разбирать архив за 90-е. Вручную.
Он побледнел и тут же ретировался.
Кабинет снова погрузился в тишину, нарушаемую только тиканьем часов на стене. Я развернул папку с делом Громова и пробежался по данным. Давид Александрович — инженер, предприниматель, якобы гений микроэлектроники. А по факту — очередной жулик, который решил, что может обвести вокруг пальца не тех людей. Два миллиона долларов — сумма, за которую убивают. Или исчезают.
Но меня интересовала не его судьба, а её. Ольга Геннадьевна.
Фотография в деле — чёрно-белая, но даже на ней видно: женщина с характером. Губы плотно сжаты, взгляд прямой, без страха. Цвет волос не определить по снимку, но я почему-то уверен что рыжие. Собранные в хвост, будто пламя, готовое вспыхнуть в любой момент.
Я откинулся в кресле, представив, как она войдёт в кабинет. Как попытается сохранить холодную маску, но дрожь в пальцах выдаст её. Как её глаза будут метаться, ища слабину в моей броне.
А слабины нет.
Я привык ломать людей. Это моя работа, моё ремесло. Но с ней… хотелось сыграть в другую игру.
Часы пробили три.
Дверь открылась, и она вошла.
Не спеша, не суетясь, будто зашла в кафе, а не в кабинет следователя. Одета просто — джинсы, белая блузка, кожаная куртка. Но даже это не скрывало её фигуры.
Глаза — зеленые, как майская листва после дождя, но с острыми осколками льда, затаившимися в самой глубине. Взгляд — острый, как лезвие.
Рыжие волосы, как я и предполагал, собраны в небрежный, нарочито небрежный хвост, словно ей совершенно плевать на то, какое впечатление она производит. Такая женщина не боится показаться несовершенной. Это её оружие.
— Садитесь, Ольга Геннадьевна, — произнес я, смакуя её едва заметную реакцию — зрачки на мгновение сузились от раздражения. Она терпеть не могла, когда её называли по имени-отчеству. Это был мой маленький укол, проверка на прочность.
Опустившись в кресло, Ольга не отрывала от меня своего взгляда, словно пыталась проникнуть в мои мысли, разгадать все мои намерения сквозь броню дорогого костюма. Её запах — тонкая смесь лаванды и чего-то острого, почти первобытного, как чёрный перец, — ударил в нос, вызывая странное возбуждение. Не навязчивый парфюм. Просто она. Натуральная, неподдельная, ничем не приукрашенная. Как дикая пантера, загнанная в клетку, но не сломленная, готовая в любой момент броситься в бой.
— Ваш муж, — начал я, небрежно перелистывая страницы дела, — за последние три месяца перевел на счета в офшорных зонах два миллиона долларов. Её веки едва заметно дрогнули, но голос остался ровным и твердым, как сталь.
— Я ничего не знаю об этих переводах. Ложь. Наглая, чистейшая, ограненная ложь, отполированная до блеска многолетней практикой. Но в ней была такая дерзость, такое презрение к опасности, что невольно заставило меня усмехнуться.