Кабинет оказался зеркальным отражением его хозяина — стерильно-холодным, лишённым души. Тёмный дубовый стол, будто вырубленный из цельного куска ночи, стеллажи с аккуратными рядами книг.
Ни фотографий, ни безделушек, только настенные часы с маятником, отсчитывающие секунды металлическим тиканьем. Воздух был густым, пропитанным запахом дорогой кожи и миндального лосьона, с едкой ноткой пороха, застрявшей где-то в подсознании.
Я опустилась в кожаное кресло, стиснув руки на коленях, пытаясь остановить дрожь. Кирилл закрыл дверь с мягким щелчком замка — звук, похожий на затвор пистолета. Он медленно обошёл стол, его пальцы скользнули по краю столешницы, будто проверяя остроту лезвия, прежде чем сесть напротив.
— Теперь мы одни. Можешь говорить.
Его голос, низкий и ровный, вибрировал в тишине, как струна перед разрывом. Взгляд — пронзительный, выжигающий слои лжи, — заставил меня содрогнуться. Сердце бешено колотилось, выстукивая морзянку страха: он-зна-ет-он-зна-ет-он-зна-ет.
Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках. Я судорожно сглотнула, ощущая, как пересохло во рту. Нужно было что-то сказать, тянуть время, придумать хоть что-то, что могло бы меня спасти. Но слова застревали в горле, словно ком.
— Мы поссорились, — начала я, глядя в окно за его спиной. Ночь, огни города, будто сотни глаз, следящих за моим падением. — Он хотел расстаться со мной. Бросил это так… будто обсуждал погоду.
— И?
Высоцкий не шевелился, его лицо оставалось каменной маской, но я чувствовала — он ловит каждую микротрещину в моём голосе, каждое непроизвольное движение века.
— И я… не выдержала.
Тишина. Слова повисли в воздухе.
Мужчина не торопил меня с ответом, не перебивал. Просто ждал, пока я сама произнесу правду вслух.
— В гневе, я швырнула в него статуэтку. Ту самую, которую он так обожал. Она попала ему в голову, — Голос сорвался, превратившись в хрип. — Он упал. А потом под ним образовалась лужа крови.
Я закрыла лицо руками, но слёз не было. Только жгучий стыд и страх, что вот сейчас он встанет, наденет наручники и всё — конец.
Но Высоцкий лишь тяжело вздохнул.
— Где труп?
— В лесу. За городом. — Я подняла голову, готовясь к чему угодно: к аресту, к осуждению, к гневу, но точно не к тому, что собирался сделать этот мужчина.
Он просто достал сигарету, закурил и откинулся в кресле, выпуская дым колечком.
— Ну ты и глупая.
— Что?
— Глупая, — повторил он, ткнув сигаретой в мою сторону. — Убить мужа — ещё куда ни шло. Но закопать его? Без перчаток, без плана, без алиби?
Слова били по сознанию, как молотки. Я онемела от шока, не зная как реагировать на подобный выпад в свою сторону.
— Ты… ты не…
— Что, не арестую? — Он усмехнулся. — Ольга, милая, если бы я хотел посадить тебя, ты бы уже сидела в камере с криками «Это не я!».
Сердце колотилось так, что, казалось, рвётся наружу.
— Тогда… зачем всё это? Почему ты…
— Потому что твой муж был дерьмом, — резко перебил он, затушив сигарету. — Потому что его «исчезновение» — лучший выход для всех. И потому что… — Его взгляд скользнул по мне, задержался на губах. — …ты мне нравишься.
Я фыркнула, откинувшись в кресле.
— О боже, серьёзно? Ты думаешь, сейчас я брошусь тебе в объятия? «Спасибо, что не посадил за убийство, давай переспим»?
Высоцкий рассмеялся — низко, хрипло, будто признавая мой сарказм.
— Нет. Но ты будешь мне должна. А дальше… посмотрим.— Кирилл сделал паузу, что-то обдумывая в своей голове, а потом невзначай спросил.— Труп мужчины весом не менее девяносто килограмм нести в одиночку весьма затруднительно. Кто помогал?
Я замерла, словно кролик перед удавом. Из моей головы совсем вылетела информация про Сашку.
Я бросила испуганный взгляд на следователя и стиснула зубы так, что они заскрипели.
Мое молчание стало лучшим ответом. Я чувствовала, как кровь отливает от лица. Саша… как я могла забыть о нем? Он ведь был не просто другом, он помог мне избавиться от тела, рискуя всем. Предать его сейчас было бы последним скотством.
— Я одна, — прошептала я на одном дыхании. — Мне никто не помогал.
16 глава. Собственность
Глупость. Чистейшая, концентрированная глупость заструилась по моим венам ледяной волной. Глаза Высоцкого сузились до щелочек – не гнев, нет. Хуже. Разочарование. Как у хирурга, увидевшего, что пациент самовольно выдернул катетер и теперь истекает гноем прямо на стерильный пол.