Выбор? Какой выбор? Между виселицей и гильотиной? Между смертью быстрой и… медленной, в объятиях этого человека? Тело сжалось в комок страха и отвращения. Но где-то в глубине, под слоем паники, шевельнулась холодная, ясная мысль: «Он прав. Других шансов нет. Для Ярика – нет.»
Я подняла голову, заставив себя встретиться с его ледяными глазами. Горло сжато, голос чужим, хриплым:
– А если я скажу «нет»? Прямо сейчас? Что ты сделаешь?
Он усмехнулся, беззвучно, лишь уголки губ дрогнули.
– Отвезу тебя и сына домой. Вызову наряд, оформлю задержание по подозрению в убийстве Громова Давида Александровича. Дальше – следствие, суд. Ярик – в детдом или к той самой проницательной свекрови, которая, кстати, уже подала заявление о розыске сына. Очень трогательное, с упоминанием твоего «неадекватного поведения» в день последней встречи. – Он посмотрел на часы. – А пока ты будешь гнить в СИЗО, те самые «люди без следов» найдут твоего помощничка. И выбьют из него всё. Включая место, где закопан твой муж. И твое участие. Тогда даже я не смогу тебя вытащить. Если, конечно, они оставят тебя в живях до суда.
Картина встала перед глазами с пугающей четкостью: решетка, чужие, злые лица в камере, Ярик с испуганными глазами… Которому помочь у меня, не будет возможности.
Я закрыла глаза. Внутри все оборвалось. Гордость, страх, отвращение – все смешалось в липкую, безвкусную кашу. Ради Ярика. Только ради него. Это оправдание слабо блеснуло в темноте, как гнилушка.
– Хорошо, – прошептала я, не открывая глаз. Слово вышло крошечным, сдавленным. – …Хорошо. На твоих условиях.
Тишина. Потом – шаги. Он подошел совсем близко. Его пальцы коснулись моего подбородка, грубо приподняли его, заставив открыть глаза. Его лицо было рядом – жесткое, безжалостное, но в глазах… в глазах горел какой-то странный, хищный азарт.
– «Хорошо» – это не ответ, Ольга, – прошептал он, его губы почти касались моих. – Скажи: «Я согласна быть твоей. Твоей собственностью. Твоим залогом».
Воздух перестал поступать в легкие. Унижение жгло изнутри, как кислота. Я посмотрела поверх его плеча, в темноту за окном, туда, где смеялся мой сын. Ради него. Только ради него.
– Я… – голос сломался. Я сделала глубокий, судорожный вдох. – Я согласна. Быть твоей. Собственностью. Залогом.
Его пальцы сжали мой подбородок чуть сильнее, почти до боли. В его глазах мелькнуло что-то нечитаемое – удовлетворение? А потом он резко обрушился на мои губы сминая их в диком поцелуе.
Поцелуй был жестким, требовательным, без капли нежности. Это не было признанием или соблазнением, это было клеймо. Знак собственности. Он словно выжигал меня изнутри, оставляя лишь пепел. Я не отвечала, не сопротивлялась, лишь сидела, оцепенев, как загнанный зверь, ожидающий удара.
Когда он оторвался, губы горели, а в глазах стояли слезы. Он вытер их большим пальцем, небрежно, как смахивают пыль с дорогой вещи.
— Вот и славно,— прошептал он, и в его голосе прозвучала какая-то зловещая ласка.— А теперь пора ложиться спать.
Он отстранился и отпустил меня. Я осталась сидеть в кресле, оглушенная произошедшим, словно после сильного удара. Слова, только что произнесенные, звучали в голове навязчивым эхом, въедаясь в сознание, как ржавчина. Я – его собственность. Залог. Мерзкое, унизительное определение, но в нем крылась горькая правда. Я загнала себя в угол, и теперь должна заплатить по счетам.
17 глава. Волк в овечьей шкуре
Он вышел из кабинета, оставив меня наедине с тишиной и собственными мыслями. Но тишина была обманчивой. В ушах звенело, перед глазами стояли расплывчатые пятна. Я встала, словно на автомате, и поплелась в ближайшую ванную комнату, которую обнаружил Ярослав, когда обследовал данные хоромы.
Я плеснула холодной водой прямо себе в лицо – ледяные шлепки по щекам, по векам. Не помогло. В зеркале смотрела на меня незнакомка: бледная, с синяками под глазами, губы опухшие, ярко-красные от его... клейма. Я ткнула пальцем в отражение.
«Ну и дура. Дошла до жизни такой. Собственность. Залог. Красиво звучит, а? Прямо как в дешевом романе про мафию и несчастных барышень. Только вот мафиози у нас в дорогом костюме и с корочкой следователя».
За дверью доносился смех Ярика и приглушенный голос Высоцкого. Говорили о чем-то – о конструкторах, кажется. Тон у него был... отцовский? Нет, скорее, как у дрессировщика, который угощает зверька лакомством перед тем, как загнать в клетку. Я сжала край раковины до побеления костяшек. Ради него. Ради этого смеха за дверью. Иначе – решетка, детдом, или что похуже. Выбора не было. Совсем.