Я неосознанно нахмурилась, напряжение в груди росло. Ложь. Её невозможно было услышать, увидеть, ощутить физически, но я чувствовала её всей кожей. Как будто воздух вокруг дёрнулся, стал вязким, тяжёлым. Я не слышала её напрямую. Не могла объяснить, как именно ощущаю её, но всё внутри меня подсказывало — он лжёт.
— Он врёт, — сорвалось с моих губ прежде, чем я осознала, что говорю вслух.
Голос сорвался с губ, прежде чем я успела остановиться. Осознание того, что я только что сказала это вслух, ударило позже. Я не должна была… Чёрт, я никогда не говорила об этом вслух! Всё внутри сжалось в панике. Я прятала этот дар всю жизнь, осторожно выбирая слова, стараясь не привлекать к себе внимания. Но стоило мне расслабиться, как правда вырвалась сама. Я почувствовала на себе взгляд. Медленный, внимательный, холодный. Аугуст Деверо чуть прищурился, будто что-то прикидывая. Его губы едва заметно дрогнули — не улыбка, но тень удовлетворённого осознания. Я влипла. В комнате за стеклом все продолжали вести допрос, не слыша меня. Но рядом со мной, в той же наблюдательной комнате, царила мёртвая тишина. Я почувствовала, как на меня устремились взгляды всех.
— Что ты сказала?
Я опомнилась. Скривилась, поняв, что допустила ошибку — только не в своих ощущениях, а в том, что озвучила их.
— Он лжёт, — повторила я, но уже тише.
— Почему ты так решила? — с интересом спросил отец Деверо — На чём основана твоя уверенность?
— Я… не знаю, — попыталась выкрутиться. — Просто чувствую.
Отец Деверо продолжал молча смотреть на меня, но я чувствовала в этом взгляде не просто интерес — холодный, аналитический расчёт.
— Тогда докажи, — это был приказ.
Я глубоко вдохнула. Как? Как объяснить то, что для меня ощущается так же естественно, как дыхание? Мой взгляд снова упал на подозреваемого. И я позволила себе прочувствовать ложь. Как только я сфокусировалась на нём, мир вокруг словно дрогнул. В груди что-то сжалось, воздух стал тяжелее, а внутри разлилось ощущение липкой, противной фальши. Слова мужчины звучали ровно, но… Я чувствовала, как они дрожат, словно неровные нити в гладком полотне. Они искажали пространство, оставляя после себя странную пустоту. Меня передёрнуло. Канцлер не отреагировал, но я чувствовала его пристальный взгляд.
— Что именно во лжи ты ощущаешь? — холодно уточнил он.
Я сглотнула, пытаясь подобрать слова.
— Это… неправильно. Когда человек говорит правду, слова текут ровно, естественно. Но когда лжёт… я чувствую искажения. Они как неровные стежки на ткани, нарушенные линии. Я не слышу ложь, я ощущаю её всем своим существом.
В комнате дознания подозреваемый продолжал уверенно говорить, но для меня каждое его слово становилось чем-то… липким, чуждым, искажённым.
— Его ложь… липкая. Пустая. Как будто слова ничего не весят.
Канцлер медленно кивнул.
— И что именно, по-твоему, он скрывает?
Я снова сосредоточилась, прислушиваясь к своим ощущениям.
— Его ложь колеблется. Когда его спросили, встречался ли он с потерпевшим, я почувствовала искажение — он не просто лжёт, он боится. Значит, встреча была, но её детали опасны для него.
Я сделала ещё один глубокий вдох.
— Когда он говорит про алиби, слова звучат пустыми. Как будто он не верит в то, что говорит.
Канцлер молча наблюдал за мной, его холодные серые глаза сузились. Затем он едва заметно кивнул в сторону комнаты дознания.
— Позовите дознавателя, — негромко произнёс он мужчине рядом с ним.
Мужчина коротко кивнул и вышел из комнаты. Через минуту дверь снова открылась, и в помещение вошёл дознаватель — мужчина средних лет с резкими чертами лица. Он скользнул по мне внимательным взглядом, а затем повернулся к канцлеру.
— Ваше Сиятельство, вызывали? — ровно спросил он.
Канцлер чуть кивнул в мою сторону.
— Девушка утверждает, что подозреваемый врёт. И у неё есть аргументы.
Дознаватель удивлённо приподнял брови, но затем снова посмотрел на меня.
— Докажи, — приказал он.
Я сглотнула, пытаясь собрать мысли воедино.
— Его слова звучат натянуто. Когда его спросили, где он был, он на мгновение задержал дыхание перед ответом — это признак того, что он подбирал ложь, а не вспоминал правду. Далее, он слишком детализирует ненужные моменты — это типично для лжецов, которые пытаются сделать историю реалистичнее. И ещё… — я сделала паузу, снова глядя на подозреваемого за стеклом, — он оставляет лазейки. Те, кто говорит правду, отвечают уверенно. А он начал со слов «ну, возможно» — это значит, что он сам пытается дать себе возможность переиграть ответ, если его уличат.
Дознаватель внимательно меня выслушал, а затем бросил быстрый взгляд на канцлера. Тот молча кивнул, и дознаватель, не говоря больше ни слова, вышел обратно. Мы наблюдали, как он вернулся в комнату допросов и занял своё место напротив подозреваемого. Затем, с едва заметной ухмылкой, он вынул из кармана небольшой артефакт, мягко переливающийся синим светом, и положил его перед собой.