Мы нашли её вовремя, и я помнил, как прижимал её к себе, промокшую, дрожащую, злую... живую. Теперь всё иначе. Она здесь, рядом, но такое чувство, будто исчезает снова — медленно, молча, ускользая из моих рук уже не телом, а душой и это пугало даже больше, чем тогда.
Понимал: я уже тогда был в ее ловушке и теперь она — мое слабое место.
Тень мелькнула у окна — её силуэт. Даже по шагам узнавал. Легкая походка, решительная, будто торопится, будто знает, куда и не обернулась, ни разу, а я так и остался в тени. Словно сторож, которого никто не просил, но который не уйдёт. Даже если меня выгонят.
Она не понимает или понимает — и всё равно идёт. Если что-то случится…
Я не простит. Ни им, ни себе.
От лица Аделины:
Письмо от канцлера оказалось на столе утром. Он даже не посмотрел в глаза, просто положил и ушёл. Долго сидела, глядя на печать, не решаясь коснуться. Всё внутри сжалось в узел. Понимала: это не просьба. Это — приказ.
С того дня всё пошло иначе. Взгляд стал спокойнее, движения — точнее. Внутри уже не бурлило, как раньше. Тишина стала привычной. Даже слишком и он это чувствовал. Следил, ждал вспышки, но ничего не получал — только спокойную решимость.
В последние дни слишком много прикосновений вспоминалось слишком отчётливо. Его рот, язык, пальцы, голос. Больше не выходило убедить себя, что всё это было только игра. Да, возможно, начиналось как вызов — доказать, что он не властен надо мной, но закончилась ли эта игра тогда, в библиотеке, или продолжается прямо сейчас, только с другими ставками?
После поцелуя перед всем залом внутри будто что-то щёлкнуло. Неважно, притворялись мы или нет — мир уже сделал вывод. А я… вдруг поняла, что не готова ни к этому статусу, ни к той власти, которую он получил надо мной. Хотелось снова стать независимой. Но как, если сама позволила столько? Если всё ещё помнила вкус его кожи, его дыхание на себе?
Каждый раз, когда он появлялся рядом — будто стены сдвигались. Будто тело становилось чужим. При нём хотелось быть сильной, но каждый взгляд пробивал защиту. Поэтому стала холодной, спокойной, осторожной. Не из гордости, а из страха.
Если он увидит, насколько сильно его влияние — использует или уйдёт, и оба варианта пугали.
Когда объявили об учебной практике, просто кивнула. Ни удивления, ни лишних слов и всё было понятно: время пришло. Слишком удачный момент, чтобы не использовать.
Собираясь на практику, натягивала сапоги так, будто сражаюсь с ними. Всё раздражало — ремешок, который не хочет застёгиваться, тугой ворот, вечно съезжающий с плеч плащ, но больше всего раздражало его молчание. Он снова стоял у двери, молча следя за каждым движением, будто взвешивал на весах. Молчал, ни вопросов, ни поддержки. Просто смотрел, а от его взгляда будто под кожей начинал вибрировать весь воздух.
Раздражение? Да. Но и... нет. Проблема была в том, что больше не могла притворяться, будто всё это — только физическое. Слишком часто ловила себя на том, что думаю не о его губах, а о том, как он впервые сжал кулак, когда кто-то прошипел про меня гадость, как молча подал плащ, когда я замёрзла, сам оставаясь под дождём, как не смеялся над моей дерзостью, а, наоборот, будто только её и ждал. Порой его молчание говорило больше, чем самые громкие слова.
Он нравился. Не просто как мужчина, как человек, в котором было что-то такое… что заставляло сердце спотыкаться м от этого хотелось держаться ещё дальше.
— Ты всё равно не остановишься, да? — голос раздался тихо, когда я, наконец, подняла взгляд.
— А ты всё равно будешь стоять за спиной, — резко ответила, завязывая плащ.
— Кто-то же должен, — в его голосе не было усмешки, только усталость.
— Может, я справлюсь и без тебя? — не поверила в это сама, но сказала, чтобы проверить, как он отреагирует.
— Возможно, но я не хочу рисковать, — шаг, ещё шаг, он почти рядом, но не дотрагивается. — Если ты сломаешься, я сломаюсь вместе с тобой.
Сердце больно ударило, но я отвернулась, будто ничего не услышала, не сейчас, не перед практикой и не тогда, когда каждое слово может обернуться слабостью.
Утро выдалось ясным, но обманчиво холодным. На мостовой лежал тонкий слой ночного снега — ещё не уверенного, рассыпанного, как пыль. Под сапогами он едва скрипел, оставляя следы, будто мы уже шли по чему-то важному, что не стоило тревожить. Он проводил до места сбора. Пару раз с кем-то из адептов перешепнулся, что-то коротко сказал командиру. На площади оказалась чуть раньше. Холодный воздух будоражил кожу, напрягал мысли. Пальцы крепче сжимали ремешок сумки. Перед самой отправкой обернулся ко мне: