Пусть пока ничего не произошло, просто знать, что он не бросит — уже было невероятно ценно. Радость вперемешку с лёгким шоком — он правда так считает. Не дежурная фраза, не притворство. Он готов быть рядом и с ребёнком — если вдруг.
— Правда?.. — выдохнула едва слышно.
Он не дал мне время переварить всё. Просто склонился к шее, поцеловал — не дразня, а тепло, уверенно. Слишком уверенно, чтобы не отозваться. Когда губы скользнули ниже, стало понятно — он настроен серьёзно. Возбуждение накрыло легко, как будто само по себе. Я не отстранилась, наоборот — чуть подалась вперёд. Не была против, я хотела его. Так просто, без контекста, без страхов. Просто хотела.
Утро, тело, он.
— Правда, — прошептал, уже у живота. — Не просто возьму ответственность. Я хочу быть рядом.
Я приподнялась, провела пальцами по его плечам, затылку. Он поднялся выше, посмотрел в глаза. Между нами не было стеснения, было желание. Он лёг сверху, поцеловал меня в губы, потом в висок, взгляд не отводил ни на секунду. И всё это было — наше. Наедине, в покое, без нужды в словах.
Чуть развела ноги, сама. Он вошёл медленно, будто боялся спугнуть утро. Задержался внутри, глубоко, и только потом начал двигаться — плавно, размеренно, как если бы хотел растворить во мне всё, что накопилось за последние дни.
Дыхание сбилось. Его движения были мягкими, но уверенными, с каждым толчком углубляя не только физическую близость, но и эту странную, такую настоящую тишину между нами.
— Ты моя, — прошептал где-то у уха. — И если появится кто-то ещё… Я не убегу.
Сжала его сильнее. Отозвалась стоном, который не смогла сдержать и в этой утренней тишине, на чистой постели, с его телом во мне — было не страшно. Даже если всё изменится.
Разрядка настигла неожиданно. Он ускорился, сдерживая себя, пока я не выгнулась навстречу, не вскрикнула, прильнув к нему всем телом. Он застонал в ответ, уткнулся в шею, и только после нескольких глубоких толчков замер, всё ещё внутри. Мы дышали тяжело, сбито, но не спешили отстраняться.
— Утро явно получилось насыщенным, — хрипло пробормотал он, поцеловав в висок.
— А ты говорил, тебе нужно уходить, — прошептала в ответ, уже улыбаясь.
— Иду только потому, что, если не разберусь с этим сейчас, ректор сам сюда придёт, — провёл ладонью по моим волосам. — Вернусь к обеду. Буду ждать.
Мы поцеловались — неторопливо, как целуются те, кто мог бы остаться в кровати ещё на пару часов. Потом он всё же поднялся, потянулся, быстро умылся, накинул рубашку и вышел, кинув на прощание:
— Не думай слишком много. Сегодня — твой день. Найди ответ, если он уже рядом.
Я осталась в комнате, кутаясь в одеяло, вдыхая его запах с подушки и приводя в порядок разбросанные мысли. Всё ещё ощущалась его кожа, вес, дыхание, и на этой волне тепла вдруг вспомнился долг — тот, что декан факультета назначил мне не давно. Отработка за самовольное вмешательство в архив третьего круга, пусть и по просьбе самого Совета, и возможно я найду там ответы.
Формальность, но формальность в Академии всегда носила форму реальности.
Хранилище в нижнем крыле встретило тишиной. Там всегда пахло старой бумагой, металлом и магией. Пыль в воздухе была почти осязаемой, и каждое движение казалось звуком. Мне выдали перчатки, пустой каталог и список дел, которые нужно было посмотреть и переписать в реестр. Работа не сложная, но монотонная — именно то, что нужно, чтобы остаться наедине с мыслями или наоборот — потеряться в них.
Пальцы перебирали корешки дел, знакомые символы. Больше всего раздражало то, что среди них — ни одного названия, которое хоть как-то пересекалось с фамилией Вальер. Как будто кто-то не просто уничтожил следы — а сделал это с намерением стереть не прошлое, а само право на воспоминание.
И всё же один свиток оказался не на месте. Без каталожного номера и внешнего описания. Просто серый, потёртый рулон, спрятанный между двумя делами о передаче земельных участков в послевоенный период. Раскатала его осторожно, пальцы сразу ощутили знакомую вибрацию. Архаичная печать, уже почти стёртая, а под ней — знак, который сразу узнала, и всё остальное перестало иметь значение.
Изломанный, словно прожжённый, но всё равно различимый: герб. Наш герб: летящий сокол с молнией в лапах. Именно такой был на броши матери, которую я видела в детстве. Тогда — просто красивая реликвия, теперь — застывшее свидетельство. Ниже, на старой бумаге, рукой, уверенной и сдержанной, было выведено слово.