— Подумай до конца недели, потом — станет поздно. — он развернулся. — Мы не враги, если ты сделаешь правильный выбор.
И исчез. Просто растворился в арке, будто был тенью. Только тогда позволила себе выдохнуть. Стены коридора вдруг стали казаться слишком тесными.
— Что случилось?
Голос Эдриана прозвучал сзади, но в нём что-то звенело, будто он уже знал. Я подняла глаза — он стоял у выхода из зала Совета, двигался быстро, и взгляд был пристальный, внимательный. Я не смогла ответить сразу. Просто шагнула ближе, дотронулась до груди, словно проверяя, что он — реальность. Не дожидаясь ответа, обнял за талию, прижал к себе и ладонью скользнул по щеке, заставив посмотреть прямо в глаза и только потом:
— Кто это был?
— Представитель… Раквиль. Или кто-то, кого они подослали. Сказал, что теперь я им нужна. Что хотят не убивать — а завербовать.
— Шантажировали?
— Не впрямую. Намекнули на Лизбет и её семью. Эдриан, если они действительно знают, как добраться до неё…
Он выдохнул сквозь зубы, достал из внутреннего кармана артефакт связи, вложил в него запись, затем — короткое письмо. Перед тем как отправить, наложил копирующую руну — сделал дубликат. Я уловила только заголовок: «Попытка вербовки. Связь с домом Раквиль. Угроза третьим лицом».
— Сообщение ушло отцу, — сказал. — Он узнает первым. Этот ублюдок уже попался и если не он сам, то тот, кто за ним.
Когда артефакт исчез, а его копия ушла прямиком к Канцлеру, тишина коридора снова стала давить. Эдриан не выпускал мою руку. В его взгляде больше не было вспышек гнева — только холодная сосредоточенность, будто в голове он уже раскладывал следующую партию.
— Это конец? — спросила почти шёпотом.
Я хотела сказать что-то, но он приложил палец к губам и заговорил снова, уже тише:
— Позже, когда всё было позади, я расскажу больше, но сейчас… ты не останешься одна. Я вызову охрану. Два мага — к Лизбет. Четыре — к её семье. И один — останется возле тебя. Теперь они не подойдут ни к тебе, ни к тем, кто тебе дорог.
— Теперь они не подойдут, — сказал тихо. — Ни к тебе, ни к тем, кто тебе дорог.
Только кивнула, прижалась к нему, как будто хотела вернуть себе хоть немного тепла, которое унесли с собой его слова.
— Они думали, что играют в тени, — продолжил он. — Но забыли, кто стоит за тобой. Всё будет хорошо, обещаю.
На следующий день всё началось почти сразу после утреннего завтрака. Канцелярия действовала быстро и эффективно. Только чёткие приказы, молчаливые шаги по коридорам и артефакты, срабатывающие один за другим. Эдриан передал всё: имена, разговор, запись кристалла, сведения из архива, а главное — прямую связь с Домом Раквиль. Алерион, куратор курса, оказался старым связным семьи, прикреплённым к Академии десятки лет назад — под прикрытием. Его имя стояло в списках преподавателей ещё в момент, когда исчезли Вальеры.
Авель — казавшийся безобидным старший адепт, всегда рядом в нужный момент, внимательный, услужливый. Слишком внимательный. Он был их глазами внутри — передавал информацию, создавал нужные совпадения. Как он попал в Академию и почему его протекцию одобрил Совет — теперь стало понятно.
Дом Раквиль — заказчики. Алерион — исполнитель. Авель — связующее звено.
Канцлер прибыл в Академию лично, как вершина власти. Без лишней охраны, только с двумя сопровождающими. Его появление срезало дыхание у всех. Лицо спокойное, но жесты резкие, отточенные. Он поднялся в зал Совета и оттуда уже не выходил почти весь день. Одного за другим вызывали свидетелей, проверяли кристаллы, сопоставляли показания. Магия истины, вложенная в артефакты, резонировала каждый раз, когда кто-то лгал — тихим звоном, почти неуловимым, но достаточно явным для того, чтобы зафиксировать ложь.
Алериона нашли в лаборатории. Его не арестовали — ему просто предложили пройти "переговоры" в сопровождении трёх магов Канцелярии. Он не сопротивлялся, только спросил, может ли взять артефакт с личными заметками. Ответ был коротким — "нет".
Авеля задержали ближе к вечеру, в западной башне. Он попытался бежать. Не ушёл и трёх коридоров — охранная сеть Академии уже была активирована. Его задержали без магии. Просто и молча.
К вечеру же один из членов Совета Академии подал прошение об отставке. Он не признал свою вину, но и не стал сопротивляться. Лицо было такое же, как у Авеля — не злое, не обвиняющее, просто пустое, как у тех, кто понимает, что партия закончена.
Канцлер подписал приказ о внутренней зачистке. Чернила на бумаге ещё не высохли, когда первые улики отправились в архив. Всё происходило с хирургической точностью, будто сама Академия хотела вытряхнуть из себя гниль. Без лишних слов и формальностей. Только действия.