Всё внутри отозвалось лёгким звоном, как будто сказанное затронуло саму суть.
— Значит, он… часть меня?
— Он откликнется на тебя, если ты найдёшь его. Он принадлежит роду, но активен только через хранителя, и ты — последняя. Это было известно Совету, — продолжал Канцлер. — Но после войны, после распада Третьей Династии… решено было спрятать истину. Не для защиты артефакта, а, чтобы избежать охоты за теми, в чьих жилах он мог отозваться.
Он на миг замолчал, взгляд стал жёстче:
— После исчезновения вашей семьи артефакт оказался у Дома Раквиль. По факту — под контролем тех, кто хотел не сохранить, а подчинить. Он стал частью их политической игры, инструментом влияния. Именно это и погубило ваш род.
Я почувствовала, как сжалось горло. Не только из-за ярости — сколько из-за осознания, что всё это время сила, которую мы берегли, использовалась против других.
— Мы уже начали действовать, — добавил Канцлер. — Через свои связи и старые долги. Артефакт будет изъят — формально, под предлогом перевода в центральный архив Совета. Это... максимум, что можно сделать без открытой войны.
— А они? Кто отдаст приказ? Кто понесёт наказание? — спросила я, глядя ему в глаза.
Он помолчал.
— Крупные фигуры — нет. Пока — нет. Слишком много слоёв защиты, но низшее звено — уже трескается. Империя не рушится в один день, но с этого момента — мы её подкапываем.
Он повернулся к Эдриану.
— Твоя мать знала. Она просила защитить девочку, если Вальеры падут. Я обещал.
Эдриан напрягся. Он явно не был в курсе такого.
— Ты знал, кто она, с самого начала?
— Да, но магия истины не работает насильно. Нельзя пробудить её искусственно. Только добровольно, когда человек сам вспомнит, что был хранителем. Это её защита.
Он снова посмотрел на меня.
— С момента поступления стало ясно: твоя магия откликалась иначе, но вмешаться означало раскрыть тебя раньше времени. Дом Раквиль уже тогда пытался проникнуть в Академию. Авель был подставной фигурой. Алерион — старый связной Совета, давно связанный с Раквилями. Сначала они искали предмет. Сферу, амулет, хоть какую-то реликвию. Всё, что может привести к истине, но они не поняли главного — не артефакт был ключом, а ты. Они хотели найти вещь, но поняли слишком поздно: сила — в тебе.
Я побледнела. Эдриан сжал мою ладонь.
— Почему вы не остановили их?
— Потому что, если бы я сделал это, ты бы никогда не узнала правду. Тебя бы увезли, закрыли, стерли память. Ты была под защитой, но в нужный момент — тебе нужно было встать, вспомнить и принять. Ты справилась.
Канцлер поднялся, достал из ящика ещё один свиток и положил его передо мной.
— Это неофициальный реестр — черновик Совета времён правления Третьей Династии. Здесь описана схема уничтожения Вальеров. Имена, даты, подписи. В том числе — Авеля Раквиля. Он передал ложные сведения Совету в обмен на закрепление их титула. Они не просто убили ваш род — они использовали ложь как оружие.
Бумага в моих руках задрожала.
— Теперь правда на поверхности, и если ты найдёшь Веритас — не только докажешь, кто ты. Ты сможешь восстановить утраченное. Не власть, но память и истину.
Он посмотрел на нас обоих.
— Я больше не буду мешать и не стану вмешиваться, но знай, Аделина: даже в этом кабинете есть те, кто боится истины. Ты должна быть осторожна и идти до конца.
Я кивнула, потому что слов не было. Горло стянуло, будто изнутри всё поджигали невидимые искры. Хотелось броситься к документам, пролистать их, всмотреться в каждую подпись, каждую дату, но даже не прикасаясь — я уже знала, это правда. Та, которую никто не хотел произносить вслух.
Канцлер больше ничего не добавил. Только чуть склонил голову и сел обратно, как будто разговор, развернувший всё прошлое, был для него — просто необходимость. В глазах мелькнуло что-то странное, но не сожаление. Память?
— Мы закончили, — произнёс он спокойно. — Но, если решишь действовать… делай это не во имя прошлого, а ради тех, кто будет потом.
Эдриан задержался, прежде чем подняться. Я почувствовала, как его пальцы чуть крепче сжали мои — не чтобы увести, а, чтобы напомнить, что я не одна.
Когда мы вышли из кабинета, за спиной будто захлопнулась не дверь, а вековая глава. Её не вырвать, не сжечь, но теперь она принадлежала мне.
После этого вечера сон так и не пришёл — мысли гудели, как активный круг и всё же наутро я пошла в аудиторию, будто в привычном ритме можно было снова найти себя.