Эта информация заставила меня задуматься. Похоже, ситуация в столице сложнее, чем я предполагал. Не просто аппаратные интриги, а что-то более серьезное.
Постукивание колес убаюкивало, но сон не шел. Я готовился к битве, не зная еще, насколько серьезным окажется противник.
Утром третьего дня поезд прибыл на Ленинградский вокзал.
Из приоткрытого окна купе морозный московский воздух принес запахи паровозного дыма, угольной гари и странный, новый для меня аромат — свежей типографской краски. Перрон пестрел красными плакатами и лозунгами, которых стало заметно больше с моего последнего визита в столицу.
Я собрал документы в потертый кожаный портфель, застегнул сумку с образцами нефти и первым вышел из вагона.
Головачев стоял у газетного киоска, делая вид, что изучает свежий номер «Известий». Мышкин курил чуть поодаль, прислонившись к колонне.
Они заметили меня одновременно, но не бросились навстречу, как бывало раньше. Головачев неторопливо сложил газету, Мышкин затушил папиросу о подошву ботинка.
Что-то в их поведении насторожило меня сразу.
— Леонид Иванович, с прибытием, — негромко произнес Семен Артурович, пожимая мне руку. Его круглое лицо, обычно приветливое, сейчас выглядело осунувшимся. — Машина ждет на площади.
Мышкин ограничился коротким кивком, молча забрал у меня сумку и повел к выходу. Только когда мы проходили под гулкими сводами вокзала, он произнес, почти не разжимая губ:
— Не оглядывайтесь. За нами наблюдают.
Я машинально ускорил шаг.
На привокзальной площади нас ожидал потрепанный «Форд», а обычная служебная машина.
— Где ваш ГАЗ? — спросил я, пока Мышкин устраивал багаж на заднем сиденье.
— Пришлось продать, — сухо ответил Головачев, занимая место водителя. — Слишком заметная машина для нынешних времен.
Только когда автомобиль тронулся, петляя по узким московским переулкам, мои спутники немного расслабились.
— Обстановка в столице… изменилась с вашего последнего визита, Леонид Иванович, — начал Головачев. — Москва стала… внимательнее к своим гражданам.
Я взглянул в окно. Действительно, город заметно изменился.
Вдоль улиц тянулись строительные леса, на перекрестках дежурили милиционеры, а на стенах домов появились огромные портреты Сталина. И еще одна деталь — люди. Они шли по тротуарам быстрым шагом, не останавливаясь для разговора, не образуя привычных прежде групп.
— А конкретнее? — спросил я, поворачиваясь к Мышкину.
Тот нервно оглянулся через плечо:
— Вы три месяца не были в столице, верно? За это время многое произошло. Началась серьезная… перестройка во всех наркоматах. Проверки, комиссии, комитеты. Десятки людей исчезли из своих кабинетов.
— Исчезли?
— Арестованы, — пояснил Головачев, сворачивая в узкий переулок. — ОГПУ работает день и ночь. Особенно плотно взялись за инженерно-техническую интеллигенцию. Тех, кого называют «спецами».
Я невольно провел рукой по портфелю с документами.
— И наши дела тоже попали под удар?
— Под удар попало все, — Мышкин говорил тихо, почти шепотом. — Ваши недоброжелатели воспользовались моментом. Представили ваш промысел как рассадник «экономически вредных тенденций».
— У меня все договоры в полном порядке, — возразил я. — И результаты экономической деятельности говорят сами за себя. Трест приносит прибыль, превышающую плановые показатели в полтора раза.
Головачев горько усмехнулся:
— Теперь не в этом дело, Леонид Иванович. В наркомате сейчас боятся не убытков, а политических обвинений.
«Форд» резко затормозил, пропуская колонну грузовиков с красными транспарантами. Через приоткрытое окно донеслись звуки марша и обрывки речевки: «Враги народа не пройдут!»
— Кто сейчас на нашей стороне? — спросил я, когда машина тронулась дальше.
— Орджоникидзе по-прежнему ценит эффективность, — ответил Мышкин. — Но и на него давят. Из десяти членов комиссии, которая будет рассматривать ваш вопрос, шестеро — прямые ставленники ваших недругов. Еще трое занимают выжидательную позицию.
— А десятый?
— Представитель военного ведомства. По некоторым сведениям, они заинтересованы в продолжении поставок вашей высококачественной стали для оборонной промышленности.
Я потер переносицу. Ситуация складывалась хуже, чем я предполагал. Возможно, это уже не просто бюрократическая интрига.
— Что еще?
— Точно неизвестно, — осторожно произнес Мышкин. — Но, судя по всему, у них есть… нечто существенное. Они держат это в тайне до заседания комиссии.