Я опустился на жесткий стул, внутренне готовый к исполнению моего плана. Посеять сомнения, столкнуть интересы следователей, внести разлад в их действия.
— Товарищ Григорьев, — начал я, обращаясь именно к нему, намеренно используя слово «товарищ» вместо «гражданин», — перед продолжением допроса я хотел бы прояснить некоторые моменты.
Григорьев слегка приподнял бровь, но ничего не сказал.
— Недавно вы получили документы от товарища Студенцова, — продолжил я. — Но задумывались ли вы, почему материалы переданы именно сейчас, сразу после решения комиссии ВСНХ?
Климов резко поднял голову от бумаг:
— Вопросы здесь задаем мы, гражданин Краснов.
Я проигнорировал его, продолжая смотреть на Григорьева.
— Комиссия под председательством Орджоникидзе только что преобразовала мой промысел в Специальное управление. Студенцов требовал передачи промысла под контроль Главнефти и проиграл. И сразу после этого появляются якобы свидетельства о моих преступлениях. Не находите это странным?
Григорьев переглянулся с Климовым, но его лицо оставалось непроницаемым.
— Это чистая ведомственная интрига, — продолжил я. — Студенцов мстит за провал своих планов. Используя органы как инструмент.
— Достаточно, — резко оборвал меня Григорьев. — Мы не заинтересованы в ваших домыслах о мотивах других лиц. Нас интересуют конкретные факты вашей антисоветской деятельности.
Я попытался сменить тактику:
— Товарищ Григорьев, вы образованный человек. Наверняка понимаете ценность наших разработок для промышленности страны. Неужели срыв нефтяной программы сейчас, накануне непростых международных событий…
— Прекратите эти попытки манипуляции, — Григорьев устало протер глаза. — Они не сработают. Перейдем к фактам. Объясните происхождение этих документов.
Он выложил передо мной стопку бумаг. Технические чертежи инновационного нефтеперерабатывающего оборудования, которое мы разрабатывали.
— Откуда у вас проектная документация, идентичная разработкам американской компании Standard Oil? Разработкам, которые даже не были опубликованы?
Я почувствовал, как мой план рушится. Следователи оказались слишком опытными, чтобы поддаться на попытки столкнуть их интересы или посеять сомнения. Они методично следовали своей линии, не отвлекаясь на мои маневры.
Допрос продолжался еще несколько часов. Я пытался разными способами внести разлад в их работу.
Намекал на интриги внутри ОГПУ, упоминал возможные связи Студенцова с иностранными фирмами, акцентировал внимание на экономических последствиях срыва нефтяной программы. Но всякий раз натыкался на профессиональную стену.
К концу дня я понял, что моя тактика провалилась. Когда меня вели обратно в камеру, ощущение поражения давило тяжким грузом.
В тесной камере я опустился на нары, ощущая опустошенность и физическую усталость. Моя изощренная тактика психологических маневров, которую я считал беспроигрышной, разбилась о простую профессиональную выучку следователей ОГПУ.
Они видели подобные приемы сотни раз. Для них это часть рутины.
Наступала ночь. Третья на Лубянке.
Ситуация ухудшалась с каждым часом. Я услышал, как в соседней камере кого-то допрашивают прямо посреди ночи. Приглушенные крики, звуки ударов… Они переходили к активным методам воздействия.
Скоро дойдет очередь и до меня.
Рациональное мышление человека XXI века подсказывало: нужно кардинально менять стратегию. Взглянуть на ситуацию под другим углом.
Кто может вытащить меня отсюда? Кто обладает достаточным влиянием?
Орджоникидзе? Возможно, но сумеет ли он противостоять ОГПУ? Особенно если ему предъявят «доказательства» моей шпионской деятельности.
Мышкин и Рожков? Они наверняка пытаются помочь, но их возможности ограничены.
Военные? Заинтересованы в моих поставках, но вряд ли станут рисковать из-за одного человека.
Вывод напрашивался сам собой. Единственный человек, способный прекратить это дело одним словом — Сталин.
Только его приказ имеет абсолютный вес. Только его решение не подлежит обсуждению.
Но как до него добраться? Как преодолеть все барьеры огромного бюрократического аппарата, который создан именно для того, чтобы фильтровать информацию, поступающую наверх?
Я встал с нар и начал ходить по камере, чувствуя, как мысли приобретают ясность. Нужен принципиально иной подход.
Не юлить, не манипулировать, а использовать мое главное преимущество. Знания из будущего.