Генри же совсем не торопилась в колледж. Вовсе нет — ей не хотелось возвращаться в эту вонючую дыру, где какие-то шпалы с брекетами на обе десны и вонючими футболками, которые стирали, наверно, лишь прошлой весной, брызгали слюной и звали её на свидание. О нет, вы чего — Генриетту Ферроу — да в какое-то придорожное весьма дрянное кафе с пересоленными орешками и горьким пивом? Чтобы потом просто её полапать на заднем сиденье машины, не удосуживаясь выключить свет в салоне?
Нет, Генри с такими лузерами даже не заговаривает. Да чего уж там — их руки она уже привыкла сбрасывать с плеч, с запястий, даже, бывало, с задницы, а потом ледяным тоном отказывала, будто говоря: «Эй, парень, сначала затяни потуже ремень, а то штаны скоро потеряешь, расчеши свои вонючие патлы и перестань каждый день выпивать по три банки энергетика — у тебя скоро глаза вывалятся, да и изо рта пованивает». И это был бы самый мягкий отказ.
Нет хорошей машины? Вон от меня, убери свои руки и подотри с пола слюни. Нет денег? Пошёл в жопу, заработаешь — я ещё подумаю. У тебя нет сигарет? Совсем, что ли?
И всё же Генри помнила, как мать впервые застала её за курением. Это было тогда, когда старшая из пяти дочерей Ферроу, Джорджина, отчалила из отчего дома со скандалом — не лучшая идея беременеть до замужества, тем более от парня-наркомана, который вечно отбирал у неё деньги.
«Ах ты дрянь! — мать вырвала из рук четырнадцатилетней девчушки ещё толком невыкуренную сигарету, дала пощёчину, от которой голова Генри откинулась, а потом прижгла горящим кончиком щёку девочки, оставив на всю жизнь белую точку шрама. — Да как ты… да как ты посмела взять в руки сигарету?!»
Генри ничего не говорила, только молчала — дым застрял у неё в горле. Но всё же после того, как её обожгли сигаретой, она выдула всю пакость из своих лёгких прямо в лицо матери, которая осточертела своими правилами, надоела тем, что вечно говорила: «Не будь как старшая сестра, она редкостная сука, выродок, а не радость для родителей. Не молилась перед едой, пропадала где-то по ночам, не…»
Но всё же сейчас Генри была как Джорджина. И сейчас, сидя на коленях на подоконнике, она курила, вытряхивая пепел в форточку. Могла бы, конечно, покурить по дороге в колледж, но хотелось сейчас всё сделать наперекор матери. В доме действовало несколько негласных законов: курить запрещается всем вообще, пить — только отцу и только по праздникам. Наверно, поэтому Генри и хотела вырваться из этого круга запретов; хотела спать с теми парнями, которые не похожи на идеал её мужа (конечно же, по мнению её горячо любимой матушки); употреблять всю дрянь, которую запретили в семье; и, конечно же, подтрунивала над своими младшими сёстрами, двойняшками Рози и Сюзи, да и совсем уж младшей, Келли.
Генри никогда не нравилось пользоваться духами с запахом корицы, которые ей подарила мать на прошлое Рождество. Да и вообще, какой идиот сделал из пряности для выпечки духи? Именно лишь поэтому Генри отказывалась прыскаться ими постоянно, лишь редко-редко нанося их, во-первых, чтобы порадовать мамочку, а во-вторых, чтобы скрыть запах сигарет.
— Я пошла, — не перехватив себе ничего на завтрак, Генри завязала шнурки на старых стоптанных кедах и, открыв дверь, вышла из душного и достаточно надоевшего дома.
Кругом были лишь жилые дома, которые во много раз превосходили маленькую двухэтажную лачугу Ферроу, но, как ни странно, все соседи были приветливыми и открытыми. Они позволяли Генри подходить настолько близко, что в школьном возрасте девушка запросто, за пару секунд, обчищала их карманы. Только если об этом узнавала мама, шло наказание.
О тех днях Генри пыталась не думать и вместо этого шла по улице, опустив голову. Засосы, оставшиеся после ночи ВУП — «Весьма Удачных Приключений», как сама девушка назвала такие дни, однажды закуривая марихуану, не сошли, а стали только ярче. Зато воспоминания о ночи хорошие и, как эти засосы, яркие — она, парень, с которым девушка была знакома лишь пять минут, и заднее сиденье его автомобиля.
Какой бы «дрянной грешницей», как её называла мама, Генриетта не была, она пыталась исправно посещать пары. Велико ли дело — если нет ни одного прогула, ни одного опоздания, то ты получаешь достаточно кругленькую стипендию. В этом месяце кандидатов на стипендию было лишь трое — сама Генри (ни разу, о боже, не опоздавшая, хотя сигарета сама не покурит), её подруга, Лили Росс, впрочем, точно такая же, как и Генри, только не рыжая, а брюнетка, и «дойная корова» или Толстушка Молли. Девушка обладала весьма большими габаритами, и поэтому прозвище закрепилось аж с начальной школы.